Мы позволили себе провести в Паттелонии несколько дней, устроив небольшую передышку перед следующим этапом нашего путешествия в Вэллию. Почти все это время Сег держался особняком, сам по себе. Он так и не оставил своих бесплодных попыток добиться расположения Тельды. Однако та не обращала на его ухаживания ни малейшего внимания. Зато она продолжала преследовать меня своей навязчивой суетливой заботой, что сильно раздражало меня и весьма забавляло эту насмешницу Делию.
Однажды Сег вошел держа в руках большую деревянную палку, которую я в первый момент принял за какой-то чудовищного вида посох. Древесина была темно-зеленого, почти черного цвета.
— Это не настоящий ертир, — сообщил он, помахивая в воздухе этим странным дрыном. — Дерево ертир смертельно ядовито для здешних слабых животных, вот люди и не любят его сажать. А в Эртирдрине наши ловкие тирриксы способны переварить и древесину, и кору, и листья — у них для этого есть второй желудок, — Сег старался придать своему тону этакую презрительную небрежность, но физиономия его так и сияла.
— И?..
— Из этой палки войдет недурное древко для лука, после того как я с ним немного повожусь, — он прогладил поверхность древесины большим пальцем, определяя на ощупь её годность. — Но будь у меня здесь мой большой лук — эх, Дрей Прескот, вот тогда б ты увидел!
В этот момент в дверях поднялась суматоха. По любезному приглашению Зенкирена мы съехали из гостиницы и расположились в просторных покоях губернаторского дворца. Санурказзский часовой — юный паренек в новенькой длинной кольчуге и с новеньким сверкающим мечом, прощальным подарком отца — отскочил, и в помещение влетел горластый, пышущий гневом и яростно жестикулирующий проконец. Оранжевый и зеленый свет солнц чертил косые линии на внутреннем дворике за дверьми, а с белых стен свисали на побегах экзотические цветы.
— Варвары! Пираты! Воры! — орал брызгая слюной проконец. Это был маленький рыхлый толстяк с кольцами на руках, судя по багровому пористому носу — большой любитель спиртного. Меча он не носил. Одежды так и развевались на нем от яростно-порывистых движений.
— Простите, пур Дрей, — оправдывался часовой. — Он так настаивал… его было никак не остановить. Разве только зарубив на месте…
— Ладно, Фазмарл, — согласился я, отворачиваясь от Сега с его заготовкой для лука. — Впусти этого господина.
А «этот господин» подскочил ко мне, размахивая кулаками у самого моего носа. Потом он увидел Сега и издал пронзительный вопль.
— Вот он — грабитель, разбойник, варвар! Он держит в руках мое имущество, пур Дрей — и он уничтожил прекраснейшее дерево, которое росло на женской половине моего дома!
— Ого! — только и промолвил я и посмотрел на Сега. Тот вцепился в свою деревяшку так, словно того и гляди выпадет за борт аэробота.
— Я всего-навсего срезал самый лучший ствол, пригодный для лука.
Толстяк запрыгал, брызгая слюной и потрясая кулаками.
— «Всего лишь!» Он выдрал сердцевину — самую сердцевину! — дерева, дающего тень моей любимой жене!
Проконцы придерживались странного обычая заводить трех жен. Что ж, этим людям вообще нравится самим себя наказывать.
— Дерево повреждено безнадежно, сударь?
— Безнадежно! Оно получило рану, которую ничто не может исцелить. Мое дерево — любимое дерево моей любимой жены!
— Тогда, если для спасения дерева ничего нельзя сделать, то думаю, лучше всего его выкорчевать и посадить другое.
В ответ на это разумное предложение паттелонец захлебнулся словами, вытер лоб, нашел взглядом кресло и рухнул в него. Я кивнул Сегу, и у этого бесшабашного балбеса хватило ума наполнить до краев гравированный серебряный кубок благородным хремсонским вином и поспешно поднести нашему незваному гостю. Проконец вытер губы, сделал глоток, ахнул и весь задрожал от радости. Приложив руку к сердцу, он пригубил ещё малость.
— Отличное вино, — оценил он, с любовью глядя на кубок. — Добыча из Хремсона, как я понимаю?
Я вежливо склонил голову, но слово «добыча» заставило толстяка вновь вспыхнуть гневом.
— Грабители, разбойники — вот кто вы, все красные налетчики из Санурказза! Срезаете мое лучшее дерево, кромсаете его, оставляете обломки и щепки на моем мозаичном полу, так что моя вторая жена обдирает свои прекрасные ноги! Бедняжка содрала целую пядь кожи!
— Полноте, сударь, — сказал я. Зар свидетель, металлические нотки в моем голосе прозвучали лишь намеком. — Вы все ещё не оказали мне любезности назвать свое имя. Мне неизвестно, ваше ли это дерево. Может, вы выдумали всю эту историю, дабы добиться от меня сочувствия… и вина!
Он качнулся, выпрямился, опираясь на подлокотники, и попытался заговорить, но его толстые губы только шлепали, с них срывалось сопение, а щеки побагровели от натуги. Наконец он открыл рот, и тут точно шлюз прорвало:
