Находясь в эмиграции, силишься вспомнить поройНечто самое главное, а вспоминаешь — синицуЗа окном кабинета, карман с незашитой дырой,В долгожданной маршрутке потерянную рукавицу,Звон пустого трамвая, нелепо осевший сугроб,Два окурка крестом на нестиранном кружеве наста,По десятке петрушку и явно вчерашний укропУ ядрёной торговки, такой разбитной и горластой,Покосившийся столб, что немного похож на весло,Ржаво-серых собак на проталине теплоцентрали,И замёрзшую лужицу, гладкую, будто стекло,И своё отраженье, мелькнувшее в тёмном овале.И когда так банально левее и ниже соскаВдруг проклюнется боль, осознаешь, что жизнь твоя длится,Пока дремлют собаки, торговка кричит, и — покаЗа немытым окном шебаршит коготками синица.<p>«У меня три шага от стены к стене…»</p>У меня три шага от стены к стене,Ручка и бумага, и луна в окне.Тонкий лучик света темнотою сжат,А за стенкой где-то мышки шебуршат.Мышки голодают каждую весну —Корочку глодают, ходят на войну.Может быть, обои прогрызут до дыр,Может, где-то с бою раздобудут сыр.Ветер задувает в чёрную дыру,Мышки затевают тихую игру:То ли что-то тащат, тащат и грызут,То ли настоящий учиняют суд.Может, загуляют, вольностью горя,Может, расстреляют белого царя.А потом заплачут, каяться начнут,С пряника на сдачу получивши кнут.Высохшие крошки, перекисший страх.Злые-злые кошки сторожат в углах.За окошком лужа с огоньком на дне…Мышкам явно хуже, чем, к примеру, — мне.У меня три шага и затяжки — три,Ручка и бумага, и стихи — внутри,Над башкою — крыша, и на кухне — газ…Господи, услыши и помилуй нас!<p>«Под конец ленинградской зимы ты выходишь во двор…»</p>Под конец ленинградской зимы ты выходишь во дворИ, мучительно щурясь, как если бы выпал из ночи,Понимаешь, что жив, незатейливо жив до сих пор.То ли в списках забыт, то ли просто — на время отсрочен.Сунув руки в карманы, по серому насту идёшь —Обострившийся слух выделяет из общего хораЛомкий хруст ледяной, шорох мусора, птичий галдёж,Еле слышный обрывок старушечьего разговора:«…мужикам хорошо: поживут, поживут и — помрут.Ни забот, ни хлопот… Ты ж — измаешься в старости длинной,Всё терпи да терпи…» — и сырой городской неуютНа осевшем снегу размывает сутулые спины.Бормоча, что весь мир, как квартира, — то тесен, то пуст,Подворотней бредёшь за кирпичные стены колодца,И навстречу тебе влажно дышит очнувшийся куст,Воробьи гомонят и высокое небо смеётся.<p>«Время едва качнулось, но через край…»</p>
