Вошли в горницу сперва Гнат, следом Немой, за ним я и Вар. Последним согнувшись в три погибели влез Гарасим, снова перевесив короб со стариком на грудь. Если пришелец и удивился или напугался, то виду не подал. Только рассматривал каждого из вошедших внимательно, с живым интересом, но без страха. Ему было за со́рок, волосы и борода оттенка перца с солью, с перевесом в пользу соли — седины, особенно в бороде, было прилично. Верхушка правого уха была странно, на косую, срезана, на лбу кривой шрам от рваной, видимо, раны, уходивший под волосы. Голубые глаза изучали нас так, будто это мы к нему припёрлись домой с непонятными целями. А мне он чем-то напомнил именно этим оттенком глаз того английского актёра, что играл в последних, виденных мной, фильмах про Джеймса Бонда. И аналогия эта сперва насторожила. А потом ещё сильнее насторожила…
Мы с Рысью обошли незванного гостя, рассевшись напротив него на лавке, через широкий — руке с ножом не дотянуться — стол. Вар с Немым встали с торцов, а Гарасим замер в углу, возле окошка, где падавший свет, рассеянный натянутым в раме бычьим пузырём, как-то удивительно скрадывал габариты лесного великана. Лютовы ребята вышли, да снова так, что я и не заметил: только что стояли вдоль стен с равнодушными, будто деревянными лицами — и нет их. Мастера́.
— Здравствуй, гость из краёв далёких, брат Сильвестр. Меня зовут Всеславом, я — князь Полоцкий и великий князь Киевский, — начал Чародей спокойно.
— И тебе здравствовать во имя Господа Бога нашего, великий князь, — неожиданно высоким голосом отозвался монах. И говорил он чисто, почти без акцента. — Направил меня папа римский Александр Второй с тем, чтобы передать тебе его личные поздравления с восхождением на киевский трон, и пожелать…
Монах плёл словесные кружева, как раньше свидетели Иеговы или продавцы пылесосов, искренне, эмоционально, ярко и цветисто. Вот только взгляд его льдисто-голубых глаз давал понять, что он с тем же успехом мог говорить эти же слова на любом другом языке, любому другому человеку. Мог бы, наверное, петь и даже плясать. Яду подсы́пать тоже вполне мог, и по горлу железом полоснуть. Очень оригинальный священник. Хотя, памятуя о нашем тутошнем патриархе — пожалуй, что и не очень. Просто служба такая у человека. Бывает. Тут, за столом и вдоль стен, как раз такие же все подобрались. Ну, разве что Ставр вряд ли сплясал бы.
Сильвестр распинался долго, даже стал вызывать некоторое уважение — не всякий сможет так складно излагать, тем более на неродном языке. Хотя, за почти два месяца довольно скучного путешествия вполне можно было и не такое наизусть выучить.
— Я благодарю папу Александра за добрые слова и поздравления, за то, что так внимательно следит за происходящим так далеко от Святого Престола, — спокойно и даже как-то по-МИДовски весомо ответил Всеслав.
— Святая католическая церковь исполняет свой долг, приглядывая за паствой, где бы та ни находилась. Для Господа нет ни границ, ни времени, есть лишь воля Его. Потому и смотрят его верные слуги за теми, кто верует сейчас, и теми, кто уверует в перспективе, в возможном будущем, — смиренно отреагировал монах.
А я почувствовал, как у Чародея шевельнулась в груди ярость. Будто волк в логове, что заслышал да почуял далёкую стаю хортов — охотничьих псов — повёл носом, наморщил морду и поднял шерсть на холке. И ведь ни тени сомнения в правоте того, о чём говорил, в прямом смысле слова, на голубом глазу, у монаха-шпиона-дипломата не было. И стадом овец он считал людей, которых следовало пасти слугам Божьим. И в том, что кроме папы римского никто не имел полного и законного права пасти, наставлять, ухаживать, заботиться, а ещё стричь и доить, тоже не сомневался. И даже сложное слово «перспектива» на всякий случай перевёл более понятно для князя диких русов, падла!
— Есть и на моей земле ваши братья и сёстры во Христе, Сильвестр, — князь говорил, кажется, спокойно, но вот только Ставр стрельнул глазами, будто для того, чтобы убедиться, что Чародей не начал оборачиваться волком. «Легче бы, княже, спокойнее. Мы им всем так и так козью морду натянем» — подумал я. И на лице Всеслава мелькнула еле уловимая тень озорной улыбки.
— Строятся и освящаются во славу Господа храмы. Одних Софийских три штуки вон, самую последнюю как раз в моём родном Полоцке возвели. Закладывал-то ещё батюшка мой, светлая память покойнику, Брячислав Изяславич, а закончили уж при мне, многогрешном, — речь князя, ставшая напевной, как и постно-одухотворённое выражение лица, заставили монаха чуть поменять положение на лавке. Ёрзнуть, проще говоря. Думал, ты один, матрёшка римская, умеешь на разные голоса петь?
— Наслышаны о том в Риме и начинания эти благие всячески одобряют и поддерживают, — смиренно кивнул Сильвестр. А князь вспомнил, что на постройку от Святого Престола не прислали ни резаны. Ни копейки, по-нашему.
