Оттуда потихоньку вытягивались на трассу машины «семерки». Артем заметил Мишкин бэтээр. На броне, со всех сторон обложенный ПТУРами, сидел Василий. Артем махнул ему, криво, невесело улыбнулся. Вася замахал в ответ.
В Алхан — Кале было тихо, бой прекратился еще ночью. «Чехов», видимо, добили. Хотя никаких новостей они об этом не слышали. Они вообще не слышали никаких новостей, и что происходило с их полком, с ними самими, узнавали только по телевизору. Но, раз они снимаются, значит, здесь все закончилось. Может, даже Басаева шлепнули.
Колонна тронулась.
Они шли дальше, в сторону Грозного. Взводный говорил, что теперь их позиции будут напротив крестообразной больницы. Той самой, которая в «Чистилище». И, видимо, брать ее придется тоже им.
Да и хрен с ней.
Пошли они все к черту!
Главное — выжить. И ни о чем не думать. А что там будет впереди, один Бог знает.
А поле это ему не забыть никогда. Умер он здесь. Человек в нем умер, скончался вместе с надеждой в Назрани. И родился солдат. Хороший солдат — пустой и бездумный, с холодом внутри и ненавистью на весь мир. Без прошлого и будущего.
Но сожаления это не вызывало. Лишь опустошение и злобу.
Пошли все к черту.
А впереди (Артем еще не знал этого) были Грозный, и штурм, и крестообразная больница, и горы, и Шаро — Аргун, и смерть Игоря — он погиб в горах в начале марта, — и еще шестьдесят восемь погибших, и осунувшийся, за одну ночь поредевший вдвое мертвый батальон, и черные лица солдат, и Яковлев, найденный в том страшном подвале, и ненависть, и сумасшествие, и эта чертова сопка…
Впереди было еще четыре месяца войны.
Артем сдержал свое обещание. За всю войну он вспомнил о девочке только один раз. Там, в горах, когда на минном поле подорвался пацаненок, тоже лет восьми, и они везли его на бэтээре к вертушке. Разорванную ногу, неестественно белевшую бинтами на фоне черной Чечни, Артем положил себе на колени, придерживая на кочках, а голова пацаненка, потерявшего к тому времени сознание, гулко стучала о броню — бум–бум, бум–бум.
Война пахнет всегда одинаково — солярой, пылью и немного тоской.
Этот запах начинается уже в Моздоке. В первые секунды, когда выходишь из самолета, стоишь ошарашенно, лишь ноздри раздуваются, как у коня, впитывая степь… Последний раз я был здесь в двухтысячном. Вот под этим тополем, где сейчас спят спецназовцы, ждал попутного борта на Москву. У того фонтанчика пил воду. А вон в той кочегарке, за «Большаком», продавали водку местного разлива, с невероятным количеством сивухи. Кажется, с тех пор все так и осталось, как было.
И запах все тот же. Какой был и два, и три года, и семь лет назад. Солярка, пыль и тоска.
Впервые я оказался на этом поле семь лет назад солдатом срочной службы. Нас тогда привезли эшелоном с Урала — полторы тысячи штыков. С вагонами не рассчитали, и нас утрамбовывали как могли, набивали по тринадцать человек в купе с шинелями и вещмешками.
В поезде было голодно. В Моздоке нас вытряхнули из вагонов, и старший команды, визгливый майор–истерик, напоминавший деревенскую бабу на сносях, построил нас в колонну по пятеро и повел на взлетку. Набирая нас в команду, кучерявый майор клялся, что никто не попадет в Чечню, все останутся служить в Осетии. Что–то кричал про принцип добровольной службы в горячих точках. Я ответил согласием, а стоявший рядом со мной Андрюха Киселев из Ярославля послал его с Кавказом в придачу к черту. В Моздок мы с Киселем ехали в одном купе.
Тогда здесь все было точь–в–точь как сейчас: те же палатки, вышка, фонтанчик с водой. Только народу было намного больше. Шло постоянное движение. Кто–то прилетал, кто–то улетал, раненые ждали попутного борта, солдаты воровали гуманитарку. Каждые десять минут на Чечню уходили набитые под завязку штурмовики и возвращались уже пустые. Вертушки грели двигатели, горячий воздух гонял пыль по взлетке, и было страшно.
А потом меня и еще семь человек отделили от остальных и повезли на «Урале» в четыреста двадцать девятый имени Кубанского «казачества, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого мотострелковый полк», расположенный тут же, в полу километре от взлетки. Майор врал. Из полутора тысяч человек в Осетии осталось служить только восемь. Остальных прямиком отправили в Чечню. После войны через третьи руки я узнал, что Кисель погиб.
В полку нас избивали безбожно. Это нельзя было назвать дедовщиной, это был полный беспредел. Во время поднятия флага из окон на плац вылетали солдаты со сломанными челюстями и под звуки гимна осыпались прямо под ноги командиру полка.
