Вообще больше всего я стеснялся не того, что Лейтхен видит меня голым, а того, что от прикосновения ее рук мой организм может среагировать неправильно, и меня это приведет в еще более неловкое состояние. Но, к счастью, горячее вафельное полотенце, которым Лейтхен протерла меня с ног до головы, и холод, который сразу после этого накрыл меня, привели строго к обратному эффекту, и теперь мне было стыдно от того, что мой друг стал настолько маленьким и сморщенным, что мне было просто стыдно за него. Поэтому, когда Лейтхен протянула мне полосатую пижаму, я с радостью натянул ее на себя, пока она меняла клеенку, на которой я лежал, на белоснежную простыню. Она ловко и умело заправила пододеяльник и наволочки. Я с восхищением смотрел на ее действия, как у нее это получается. Обычно битва с пододеяльником доставляла мне немало хлопот, и я предпочитал засунуть в отверстие все одеяло скопом и потом найти один угол и трясти его до тех пор, пока все углы не займут своих мест. Но Лейтхен действовала каким-то другим способом, и в итоге, встряхнув всего один раз, все углы заняли свое место. Она реально волшебница пододеяльников. Хотя, скорей всего, дело в том, что она их просто заправляет в день по 50 штук, и потому у нее набита рука. Положив на место подушку, она пригласила меня лечь.
– Ложитесь на живот и оголите ягодицу, пожалуйста. Мне нужно сделать вам еще укол.
Я послушно лег на ставшую теплой кровать, которая пахла крахмалом и чистотой. И спустил штаны. Лейтхен протерла руки тампоном со спиртом, достала из ящика стеклянный шприц и сделала мне достаточно болезненный укол. На коммуникаторе загорелось предупреждение и таблица с анализами того, что мне было введено. Тут был действительно набор витаминов, которые, в общем-то, были позитивно оценены коммуникатором как полезное для моего организма. Хотя мой коммуникатор все еще требовал моей госпитализации в правильную клинику, так как 100 %-ое излечение при помощи одного сканера было невозможным, та сложные сотрясения моего мозга требовали отдельной терапии. Но, в общем-то, и 95 %-ое излечение мне казалось не таким уж и плохим результатом. Где мне тут было взять специальную клинику?
Лейтхен закончила процедуры, улыбнулась своей волшебной улыбкой мне и Гансу и ушла. Ганс ждал этого момента и, вскочив с кровати, галантно открыл перед ней дверь.
– Милый Ганс, – проворковала Лейтхен, – Вам ведь велено лежать, а не вскакивать каждый раз, когда я прихожу. Если вы в следующий раз вскочите, ей-богу, я уговорю доктора, чтобы он прописал вам снотворное, чтобы все время спали, – в голосе Лейтхен прозвучали стальные нотки, несмотря на то что тон оставался максимально ласковым. Ну, насколько ласковым может быть тон на немецком языке.
– Лейтхен, мужчина во мне не может быть убит снотворным. Вы уж простите, но теперь, проводив вас, я буду лежать что крокодил на песке и шевелить только глазами.
Лейтхен улыбнулась еще раз, но пригрозила Гансу пальчиком. У меня в душе было двойственное, а может, даже и тройственное чувство. Я ревновал Лейтхен к Гансу, при этом я остро ощущал, что Лейтхен мне не принадлежит, и от этого всего я чувствовал какое-то бессилие и тоску по моей Лейле, которую сейчас хотел увидеть и обнять больше всего на свете. Да как я смел вообще оставить ее и Элизу одних, беременных? Что там может учудить этот старик Элронд? Он ведь очень плохо относится к людям как таковым. И с чего я взял, что Лейла там в безопасности? Кстати, вот Коля-то и подсказал выход: нужно будет купить дом в Будищах, ну, на худой конец, участок, и построить дом самому и перевезти туда Лейлу, тоже завести корову и спокойно жить-поживать и добра наживать!
От этой теплой мысли о спокойной и сытой жизни в деревне с молодой женой меня отпустило от тройственного чувства и накрыло двойственным. Ага, а что я там делать буду? Работы-то в Будищах для меня нету, я же не тракторист и не пахарь. Колян-то вон своими исследованиями занят и еще что-то там даже производит, какие-то реагенты. А я-то не химик. Можно, конечно, во фриланс податься. Поковырявшись в себе еще немного, я понял, что на самом деле меня больше беспокоит не вопрос пропитания меня и моей семьи, а вопрос, смогу ли я теперь смириться со спокойной сельской жизнью где-то в глуши после всех моих приключений. Можно, конечно, было попросить Коляна снять действие плода и спрятаться на дне бутылки, но все во мне теперь протестовало против такого жизненного финала. Я хотел теперь жить и действовать, где бы я ни находился, свершать какие-то подвиги и двигаться, двигаться, двигаться. Просто жить от понедельника до пятницы я уже не хотел.
Из моей задумчивости меня вывел Ганс:
– Сейчас тебе принесут обед. Так-то обед был два часа назад, и до ужина осталось два часа. Но доктор распорядился, и, значит, тебе сейчас принесут. Еда тут, конечно, отвратительная, хуже еды и представить себе сложно. Но что поделать, на передовой-то и такого не бывает. Зато регулярно, три раза в день.
