– Вот так-так, значит, ты можешь быть потенциальным шпионом, Йежи?
– Выходит, что могу.
– Ну нет, этого быть не может, не верю я. Ты настоящий офицер, выправка и стать. Если бы ты не был поляком, я бы точно сказал, что ты истинный ариец.
– Спасибо тебе, Ганс. Но время военное, все друг друга подозревают.
По-хорошему, я ведь и действительно не был шпионом на этой войне, мало того, единственным моим текущим желанием было выбраться отсюда как можно скорей. Правда, я не представлял пока что, как мне это сделать. Все-таки упасть было проще, чем взлететь, а линза находилась достаточно высоко над землей. Может, найти более-менее высокое здание и попробовать перейти по лестнице? В общем, пока что я не знал, как вернуться, но я этого хотел. Это не была моя война, это была война моих дедов, и я сопереживал, но участвовать в ней в качестве российского, а тем более немецкого офицера я не хотел и не мог. А оказать помощь тут я точно не мог, да и, по-честному, я понимал, что я не имел на это морального права.
– И что мы будем делать в этих инженерных войсках, хотелось бы мне знать? Крутить болты и гайки? – спросил меня Ганс.
– А я откуда знаю? Видимо, да.
– Ну да ладно, Йежи, ты лежи, а я скажу ребятам, что у нас сегодня к празднику еще и повод образовался – новые погоны и серебряный крест.
– О да, господин гауптман, я теперь-то ниже вас по званию, – вскинул я руку, отдавая честь Гансу. Он заулыбался и сказал:
– Отец будет доволен, за год службы такое повышение. Обязательно ему отпишу, и нужно найти фотомастерскую и отправить ему фото.
Ганс ушел хвастаться, а меня накрыло. Волна напряжения спала, и вместе с ней ушел адреналин. Но сердце все еще продолжало колотиться, стараясь пробить грудную клетку насквозь. Давление зашкаливало, а голова, которая только-только начала приходить в себя, опять закружилась. Я лег на спину, посмотрел на индикаторы своего состояния, которые гласили о том, что мое состояние совсем не лучшее для того, чтобы выздоравливать. И сканер уже на всю свою мощность вырабатывал успокоительные средства, чтобы снять мое избыточное давление и нервное напряжение. В итоге ему это удалось, и я провалился в глубокий сон.
Разбудила меня Лейтхен с очередным уколом. Видимо, я проспал ужин, Ганс меня будить не стал, так как считал больничный ужин ошибкой перед настоящей едой. Открыв глаза, я увидел улыбку Лейтхен и непроизвольно обнял ее рукой за талию и даже чуть ниже. Я сделал это настолько привычно и спокойно, что она даже не сразу сообразила, что происходит. Как, в общем-то, и я спросонья не успел понять, где я нахожусь и что я делаю. Неловкое мгновенье продлилось не больше секунды, я убрал руку, а Лейтхен сделала шаг назад, покраснев до кончиков волос. Ганс лежал на животе и не видел этого мгновения. И Лейтхен решила не высказывать мне ничего при Гансе. Она сурово погрозила мне пальцем и показала им же, чтобы я повернулся для укола. Я же, переборов хрипоту в горле, спросил:
– А там опять будет снотворное?
– Нет, я решила пойти вам навстречу, к тому же у Ганса сегодня действительно праздник, даже доктор вам разрешил сегодня немного покутить. Только он строго сказал не курить и не шуметь, а то господа офицеры будут переведены в общую палату несмотря ни на что.
Ганс, который все еще лежал на животе лицом в подушку, прохрипел:
– Мы будем тише воды, ниже травы.
Лейтхен улыбнулась и сказала: «Ну, не подведите меня, на кону мое честное слово. Я приду через час».
Как только ушла Лейтхен, Ганс встал и ушел, а я остался лежать, приводя свои мысли в порядок. Это было очень непросто, так как, возможно, в результате контузии, а может, потому что цепь событий, плотно сжатая в последних днях, полностью вытрепала мою нервную систему. В моей голове была каша, мысли цеплялись одна за другую и не хотели выстраиваться в какой-то ряд. Самым большим моим желанием было сбежать отсюда как можно быстрей. Причем куда угодно, хоть в Радужное, хоть в Техно, хоть в Гаремы. Мне было все равно, главное – убежать из этого мира, где идет эта проклятая война, где меня разрывало двойственное чувство, а может, даже и больше. Это была не моя война, но это была война моих отцов. Я понимал, насколько я бесполезен в этой войне в глобальном смысле, да и в локальном от меня может быть вреда существенно больше, чем пользы. Знание немецкого языка мне сейчас сослужило и добрую, и злую службу. Добрую – в том, что я остался жив, а злую – в том, что я надолго залип в немецком плену и совершенно не представлял, как мне отсюда выбраться. К тому же я встретил тут женщину, как две капли воды похожую на Лейлу, и теперь я чувствовал ревность и чувство полной беспомощности. Еще страху и новых мыслей добавил господин Штраус своей прямо-таки отеческой заботой о немецких офицерах.
