– Нет, игра. Только более сложная. Игра умов. Борьба доктрин! С кем вы хотите соперничать в этой войне? С немецкими генералами, которые уже с пеленок постигали военную науку?! А вы, простите меня, как и все ваши маршалы, до зрелого возраста в пастухах или в трактирных мальчиках ходили, а то, чему научились потом, – верхушки науки, знания для первой необходимости… Не сердитесь, я говорю откровенно, веря в ваше благоразумие… Ведь мы хорошо изучили Красную Армию, прежде чем решиться на войну. Что касается вас как личности, то вы – исключение, я помню наши споры в госпитале. – Шернер в запале не замечал, что впадает в противоречие. – А вокруг вас дикари, порождение чуждой нам жизни… Сегодня из окна машины, на которой меня привезли сюда, я наблюдал, как ваш офицер, наевшись сухого лимонадного концентрата из моего саквояжа, напился воды и чуть не взорвался! Ужас!.. Зрелище такое, что с ума можно сойти! Вы отстали от Европы на столетие! Вам не на кого опираться, и сейчас нет другого выхода, как покориться судьбе и довериться мне…
– Я бы и вовсе не стал с вами встречаться, – перебил Шернера Федор Ксенофонтович. – Но у меня выдалась минута времени, да и побудило к встрече элементарное человеческое любопытство: хотелось узнать, почему это бывший полковник чехословацкой армии оказался в фашистском мундире… И коль мы с вами заговорили, у меня есть потребность ответить на ваши вопросы и аргументы, возможно, ответить даже не столько вам, сколько самому себе… Многое, о чем вы сказали, полковник Шернер, правда… Да, а почему до сих пор вы полковник? Помнится мне, вы жаловались, что в чехословацкой армии вас обходили чинами…
– Быть полковником германского вермахта выше, чем фельдмаршалом в чешской!
– Ну, это еще бабка надвое ворожила. – Чумаков едко засмеялся. – Вам это кажется в угаре первых побед. Но война, полковник, только начинается. Наши главные силы не здесь, а там, в глубине. – Он кивнул головой на восток. – Москва только поднимает их, и победы вам не видать.
– Москва не сегодня завтра будет у наших ног!
– Не знаю, дойдут ли немцы до Москвы, но в Берлин мы придем! – Чумаков опять засмеялся – уже с горечью: – Чтоб научить вас наконец уму-разуму.
– Господин генерал… Фиодор Сенофонтовиш!.. Вы что, действительно не понимаете своей обреченности? – Шернер смотрел на Чумакова почти с испугом, и лицо его покрылось испариной. – Вы же истинно военный челокек! Сегодня мы возьмем Смоленск! Вы в мешке!.. И никуда вам отсюда не уйти!..
– Пленный как-то умоляюще протянул к Чумакову руки.
– Ну что ж, тогда в Берлин придут другие русские, а мы достойно умрем на поле брани. – В словах Чумакова звучали спокойствие и сила.
– Зачем умирать?! – Шернер начал терять равновесие. – Вы будете первым большевистским генералом, проявившим благоразумие! Вам поставят памятник за сохранение жизни ваших и наших солдат!
– Памятников за предательство не ставят! – Чумаков поднялся, чтобы покинуть автобус.
В глазах Шернера метнулся ужас. Он тоже вскочил на ноги и, прижав ладони к груди, панически спросил:
– Тогда как вы поступите со мной?!
– Сейчас вас допросят как военнопленного.
– Вам ничего не дадут мои сведения! Через час здесь будут наши войска!
– Если до прорыва немецких войск мы не успеем отправить вас в тыл, я вынужден буду отдать приказ о расстреле… Законы войны неумолимы. – Чумаков пошел к открытым дверям, сквозь которые были видны стоявшие недалеко Карпухин, Рейнгольд и Рукатов. – Можете приступать к допросу! – крикнул им Федор Ксенофонтович и шагнул на ступеньку.
– Это же безрассудство! – истерично закричал вслед ему Шернер. – Вы все равно погибнете! Все погибнете!..
Уже отойдя от автобуса, Чумаков повернулся к пленному:
– Вот вы, Шернер, хвалились, что постигали науки с пеленок… А помните слова Фемистокла, обращенные к афинянам? – Видя растерянность в глазах Шернера, Федор Ксенофонтович вновь подошел к автобусу, уже вместе с Карпухиным, Рейнгольдом и Рукатовым, и с удивлением спросил: – Вы не знаете, кто такой Фемистокл? Это было в четыреста восьмидесятом году до нашей эры, когда у острова Саламин… Слышали о таком?.. В Эгейском море… Восемьсот персидских кораблей царя Ксеркса напали на греческий флот в триста пятьдесят триер под командованием Эврибиада, который действовал по плану афинского стратега Фемистокла. И греки победили, казалось, в абсолютно безвыходном положении… Ну, не помните?
Шернер, стоя в глубине автобуса, молчал, взволнованно раздувая побледневшие ноздри.
– Вот тогда, после этой удивительной победы греков над могущественным врагом, Фемистокл сказал своим афинянам: «Мы погибли бы, если б не погибали!..» Вдумайтесь в эти слова, полковник Шернер!..
