– В танке даже пришлось гореть! – с отчаянием соврал Миша, не зная, как рассказать правду обо всем том тяжком, страшном, что успел пережить за эти три недели войны. И тут же, устыдившись своего вранья, перевел разговор на другое: – Да, мало не позабыл! Вот один чудак всучил мне свои стихи. – Миша торопливо достал из полевой сумки блокнот, раскрыл его в нужном месте и протянул Грибачеву. – Взгляните, пожалуйста, Николай Матвеевич.
Грибачев взял блокнот и, увидев знакомый почерк Иванюты, с ухмылкой спросил:
– Что же это за чудак?
– Один штабист наш, – с деланным безразличием уточнил Миша.
Пробежав глазами по строчкам стихов, Грибачев хмыкнул, затем вздохнул и сокрушенно покачал головой:
– Посоветуй своему штабисту писать прозу, если не хочет быть битым… А лучше – заметки в газету. И не просто заметки, а чтоб это была литература!.. – Для убедительности он встряхнул перед собой рукой с зажатой в пальцах папиросой.
– А не полезнее ли штабисту своим прямым делом заниматься? – спросил Рыленков, взяв у Грибачева блокнот со стихами. – А то со стороны Красного к нам на окраину немецкие танки уже прорывались. Три или четыре.
Иванюта на мгновение даже дыхание задержал – вот бы выглядел он остолопом, если б стал расписывать им обстановку на фронте. Оказывается, в редакции тоже кое-что знают о ней. Между тем Рыленков вчитывался в Мишины стихи, шевелил добрыми полными губами, затем шумно вздохнул:
– Деды говорили: поэт – это музыкальный инструмент, посредством которого глаголют боги. А тут вот рифма: «любовь – ночь». Не божественный глагол!
– И не от дьявола, – подхватил Грибачев. – Тот хоть и пройдоха, но изобретательный. А ты, Михайло, мог бы, между прочим, и сам сказать об этом автору, все же в моем литкружке учился.
– Я для него не авторитет, – розовея сквозь загар, пытался оправдаться Иванюта. – Да и разве сейчас, когда война, про любовь надо писать?
– Ну ты того, – заволновался Рыленков, – ты все же думай, что говоришь… Вон у Толстого в «Войне и мире»…
Неизвестно, что б сказал он еще, но сквозь вышибленное окно в кабинет ворвался нарастающий вой сирен. Миша насторожился, уже познав, сколь неприятна бомбежка в городе, но сделал вид, что сирены его не волнуют. Оба Николая тоже решили не идти в бомбоубежище. Рыленков, досадливо сморщив лицо, махнул рукой:
– Не набегаешься. – И специально для Миши растолковал: – Ночью мы или охотимся за немецкими сигнальщиками, или в подвале отсыпаемся. А днем, если каждый раз бегать, ничего не успеешь сделать.
– «Рабочий путь» регулярно выходит? – поинтересовался Миша, с облегчением пряча в сумку блокнот со стихами.
– Ежедневно! – ответил Грибачев не без гордости. – Правда, форматом поменьше. – Потом пояснил: – Часть типографии бомбой поковыряло, да и людей в армию забрали – редакционных и типографских. А нам велено пока делать газету… Но, думаю, скоро и нас позовут… – Глубоко затянувшись табачным дымом, он помолчал и спросил, кинув на Иванюту оценивающий взгляд: – Смоленск-то не собираются наши сдавать, как думаешь?
– Это высокая стратегия, – уклончиво ответил Иванюта.
– Смоленск – ключ от Москвы, – с оттенком назидания сказал Рыленков.
– Издревле так считается. Вон Грибачев недавно поэму «Осада» опубликовал. Не довелось читать?
– Читал.
– Там живая история… Воевода Шеин почти два года держался в осаде против польского короля Сигизмунда. А у того войска было больше раз в двадцать. Чего только город не перенес – пожары, подкопы, голод. Ни одной вороны, ни одного воробья не оставалось – поели… Ну, а за это время Белокаменная кликнула клич по всей Руси, собрала рать, и остался Сигизмунд на бобах. Вот это была стратегия!
Грибачев, закончив правку какой-то заметки, закурил очередную папиросу и обратился к Иванюте:
– Так, говоришь, заголовок к листовке тебе нужен?.. Сам сделай! Или хочешь чужим умом жить, в интеллектуальные иждивенцы подаваться?.. Ну, если не получится – поможем…
Но Иванюта не расслышал Грибачева. От близких взрывов бомб дом задрожал и, кажется, загудел. Миша встревоженно выглянул в окно на опустевшую улицу и увидел на противоположной стороне, у сквера, знакомого капитана и двух красноармейцев: это были патрульные, которые обезоруживали его у Лопатинского сада. Запрокинув головы, они смотрели то ли в небо, откуда доносился грозный рев самолетов, то ли на верхние этажи здания редакции.
