Командование сводной войсковой группой принял полковник Гулыга. Федора же Ксенофонтовича, вторично раненного, отправили санитарным автобусом в Смоленск, в военный госпиталь… Федор Ксенофонтович пришел в себя в пути. Ощутил толчки мчавшейся по щербатой дороге машины, догадался, что он лежит на подвесных носилках, и, не открывая глаз, стал прислушиваться. Рядом слышался мужской разговор двоих – у одного голос густой, ворчливый и даже озлобленный, у другого ломкий, юношеский, с нотками недоумения и наивности. Это вели свой постоянный спор сержант Чернега и красноармеец Алесь Христич, которым полковой комиссар Жилов приказал сопровождать раненого генерала Чумакова в госпиталь – в Смоленск ли, Вязьму или хоть в самое Москву, куда прикажут врачи, – и отвечать за него головой. Алесь Христич, наученный горьким опытом, потребовал себе документ с печатью, подтверждающий суть приказа полкового комиссара, и такой документ действительно был написан, но вручен не Алесю, а сержанту Чернеге как старшему – один на двоих; и Алесь Христич канючил сейчас, чтоб Чернега все-таки отдал бумагу с печатью ему, ибо сержанту, в случае чего, и без бумаги поверят, что не дезертир он, а Христич, как известно, настолько невезуч, что может расшибить лоб о перину – опять влипнуть в какую-нибудь историю, подобную той, когда по своей глупости ни за что попал он под трибунал и чуть не был расстрелян.
– Жалко, что не шлепнули тебя, зануду, – ворчал Чернега. – Мне бы легче жилось!
– А что я тебе плохого сделал? – обидчиво огрызался Христич. – С любым может случиться!
– С тобой каждый день случается! То за дезертира его приняли, то чуть не шарахнул связку гранат в броневик маршальской охраны!..
– «Чуть» не считается! – довольно засмеялся Христич. – За «чуть» взятки гладки!
– С тебя гладки, а с меня начальство такую стружку сняло, что век не забуду!
– Зато сержантское жалованье получаешь!
– Подавись ты этим жалованьем! – все больше распалялся Чернега. – Командовать такими олухами, как ты, я б за золотые горы не стал, если б не война.
– Почему это я олух? Почему?
– А кто поднял панику, что вода отравлена, когда те два чудика обожрались немецкой шипучки?! Я, что ли?! Не твоя разве работа?
– Ну моя! Но кто обожрался, тот и олух!
– Жалко, темную тебе не устроили. Ребята по твоей вине голодали до обеда – послушались психа, что завтрак на отравленной воде приготовлен, и все кусты облевали!
– Ничего, зато трава там расти лучше будет! – Христич по-мальчишечьи хихикнул.
Чернега снисходительно помолчал, вздохнул, затем заинтересованно спросил:
– Что у тебя в противогазной сумке вздулось?
– Это гранаты, – охотно и даже весело ответил Алесь. – Те самые!.. Может, в музей когда-нибудь сдам.
– А пожевать ничего нет?
– Про жратву начальство должно было побеспокоиться! – с укоризной заметил Христич. – У меня самого кишки к позвонку прилипают.
– Потерпишь. А мне надо поесть – я диабетик.
– Диабетик? – удивился Христич. – А что это за профессия?
– Дурак ты, Христич! – Чернега зло засмеялся. – Диабетик – профессия… Ха-ха. Если бы ты сказал, что сифилитик – профессия, то я, может быть, и согласился.
Федор Ксенофонтович с самого начала не без интереса прислушивался к этой перебранке, а при последних словах Чернеги не выдержал и зашелся смехом, похожим на стон. И тут же в тело ворвалась боль. Он почувствовал, что плечо и шея его плотно и многослойно перебинтованы и что сделана свежая повязка на уже заживающей, но еще болезненной ране на челюстной кости.
– Куда мы едем? – спросил он у притихшего при его смехе сержанта Чернеги.
– Уже в Смоленске. В госпиталь едем. – И Чернега начал усердно тормошить уснувшую в углу автобуса молоденькую санитарку. – Проснись, тютя, да подскажи дорогу в больницу!
Но девчонка, видать не спавшая много ночей подряд, только вяло мотала головой, а проснуться не могла.
– Стойте! Стойте! – заорал вдруг Алесь Христич, что-то увидев в раскрытое окно на улице, по которой их санитарный автобус ехал уже медленно, лавируя между обломками рухнувших стен, грудами кирпича и щебенки. – Остановитесь! Вон Иванютич голосует! – Христич тут же поправился: – Наш младший политрук Иванюта!..
На противоположной стороне улицы, у перекрестка, действительно стоял младший политрук Миша Иванюта. Рядом с ним, на захламленном тротуаре, высился тюк – хорошо упакованные в серую бумагу и обвязанные крепким типографским шпагатом свеженапечатанные листовки. Миша надеялся остановить какую-нибудь машину, которая направлялась в сторону Красного.
Появление «своего» санитарного автобуса, пусть и шедшего пока в противоположную сторону, обрадовало его несказанно. Но, когда увидел забинтованного Чумакова, сразу скис: и сердце дрогнуло от страха за доброго человека, и рухнула надежда, что «санитарка» скоро пойдет обратно.
– Давай сюда свои листовки, и двинулись, – мрачно приказал ему Федор Ксенофонтович. – Нет уже там наших, где были…
– А мы куда? – спросил Иванюта, когда затолкал тюк с листовками под носилки, на днище машины.
