Ответ на свой вопрос я получил только поздно вечером, когда вдруг сразу заговорили все радиостанции, телеграфные линии, телефоны.
Взвод только что поужинал, солдаты сидели на нарах, занимались каждый своим делом: кто пришивал пуговицы, кто чинил сапоги, кто над коптилкой перечитывал старые письма.
— Глебов кто тут будет? Телеграмма из Двинска.
Я спокойно принял телеграмму. Буквы запрыгали в глазах:
«ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ!
Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов и Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского гарнизона.
Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание советского правительства, — это дело обеспечено.
Да здравствуют революционные рабочие и крестьяне!
Петроград, 25 октября 1917 года».
Внизу химическим карандашом, торопливым почерком, приписка:
— Что за телеграмма? — сразу спросило несколько голосов.
Вопрос вывел меня из оцепенения.
Я громко и радостно крикнул:
— Революция в Петрограде… Кричите «ура».
Человек десять разом соскочили с нар и обступили меня:
— Какая революция? Откуда ты узнал?
— Наша… Большевистская… Телеграмма…
— Господи Иисусе…
— Вот он, снег-от…
— Да ты не говори, а прочти… Что там написано? Может, вранье это… О, господи! Революция…
Под утро весть о революции облетела каждый блиндаж, землянку, окоп.
На ходу натягивая шинели, гимнастерки, полушубки, бежали солдаты к полковому комитету.
Я стоял вместе с членами полкового комитета большевиков на плоской крыше блиндажа.
У дверей полкового комитета — двое часовых. Блиндаж набит арестованными офицерами, меньшевиками, кадетами и эсерами.
Узнав о революции, они покинули позиции, решили пробиться к Двинску, чтобы соединиться с батальонами смерти, оставшимися верными Временному правительству.
Конная разведка настигла их около Двины и после горячей схватки разоружила их, доставила на позиции. Судить их полк будет после митинга.
Налево от блиндажа, у выступа горы, лежали, накрытые брезентом, трупы офицеров, застрелившихся при известии о революции в Петрограде.
Ежась от холода, мы стояли на блиндаже.
Крыша блиндажа тесна. Люди тянулись к телеграмме. Возьмут ее, повертят в руках, и снова на свое место. Некоторые, прежде чем взять телеграмму, снимали шапки, крестились.
А Ступин, приподнимаясь на носках, кричал, размахивая телеграммой:
— Вот где, товарищи, наша революция! Наш мир, наша земля!
Я посмотрел на овраг. Всюду, куда ни взглянешь, люди и винтовки. Солдаты заняли дно, покатые бока оврага. Махорочный дым туманом тянулся кверху.
Но вот Ступин поднял руку и стал читать телеграмму по складам, подчеркивая каждое слово.
Полк долго не подавал признаков жизни. Земля, мир и воля — все это оказалось не сном, а ослепительной, чудесной действительностью.
Тысячи штыков, распарывая махорочный туман, поднимались дрожа.
А потом, словно по команде, солдаты сбросили папахи, фуражки и кинулись целовать друг друга.
На гору влез возбужденный, распаленный солдат. Он ничем не отличался от остальных, забивших овраг, в меру обтрепан, обожженная папаха сбилась, обстуканная винтовка — на спине. Влез, снял шапку и радостно, будто совершил какой-то геройский подвиг, дернулся вверх.
— Братцы, я сейчас ротного запорол. Ура! Действовать надо! — и упал вниз, ловя свалившуюся с головы шапку.
Ступин, размахивая посинелыми руками, охрипшим голосом кричал:
— Товарищи, от имени большевиков, — а дальше не знал, что говорить. — Революция в Петрограде! Меньшевики, эсеры арестованы…
— Командира полка надо арестовать.
Ступин хотел что-то сказать, но, заметив в овраге какое-то движение, остановился. К блиндажу шел командир полка в полном боевом снаряжении, с шашкой кавказского серебра и солдатским георгиевским крестом на груди.
Тысячи глаз впились в полковника. Овраг расступился.
Подъем крут. Командир полка, бледный от натуги, все лез и лез.
