– Связисты! Длинный, сука! – зовет он меня. – У тебя конфеты остались еще?
– Да, Сань. В палатке.
– Принеси.
Я встаю. Пан смотрит на меня снизу вверх.
– Не ходи, – тихо говорит он.
– Почему?
– Не ходи. Чё ты им шуршишь? У них свои духи есть, пускай своих гоняют.
– Чё ты там подпёздываешь? – негодует Саня на Пана. – Ща башку прикладом проломлю, животное…
– Сань, ты же знаешь, им Фикса не разрешает шуршать для вас, – оправдывается Пан.
Фикса – серьезный аргумент. Мне он кажется вообще самым главным в полку. Фикса запрещает нам шуршать для разведки и хочет поднять связь. Он – мой дембель, и его слово непререкаемо. Мы должны слушаться только его и выполнять только его приказания.
– Да мне плевать на вашего Фиксу! Дембель деревянный! Я и ему сейчас башку разобью. Длинный, ты чё, сука, не пойдешь?
Я встаю и молча иду за конфетами.
– Лезь сюда, – говорит Саня, когда я приношу ему горсть карамелек и бутылку лимонада.
Он сидит на ресничке бэтээра. Разгрузка[15] на голое тело, солнцезащитные очки (хотя темень такая, хоть глаз выколи), пулеметные ленты на шее и ПКМ у ноги. Рэмбо. Довершает картину берет с эмблемой разведки: на фоне земного шара изображена летучая мышь с расправленными крыльями. «И не мыши, и не птицы», – говорит про них старшина.
Я лезу на броню, сажусь рядом с ним, спиной упершись в ствол КПВТ.
Саня протягивает мне пару конфет – моих же – словно кафтан с царского плеча.
– Угощайся, – говорит он.
Я беру конфеты. Жуем.
– Ты откуда, Длинный?
– Из Москвы.
– А-а… Красную площадь видел?
Я киваю.
– Я тоже видел. Я два раза в Москве был. Ничего так у вас. Но у нас лучше.
– А ты откуда, Сань? – спрашиваю я.
– С Нижнего, – отвечает он.
Люк бэтээра откидывается. Вылезает Боксер. У него в руке магазин. Секунду он смотрит на меня, а затем швыряет им. Надо сказать, что заряженный магазин весит прилично, как детская гантель, и по башке я получаю весьма чувствительно.
– Бл…ь! Какого хрена ты перед стволом расселся, баран! – орет он. – Иди на хрен отсюда! Чуть не пристрелил придурка…
Я отсаживаюсь на вторую ресничку.
– Магазин подними… – говорит Боксер и скрывается в люке.
Он разворачивает башню и дает длинную очередь по горам. Снаряды с шорохом уходят к вершинам. Ущелье озаряется вспышками разрывов. Когда грохот стихает, Саня снова подзывает меня. Это у них с Боксером такой спор: кто главнее, кого я буду слушать – Саню или Боксера. Как с собачкой. Если я снова залезу на броню, меня отметелит Боксер. Если не залезу – Саня.
Я решаю, что Саня лучше, и снова подсаживаюсь к нему.
– Слышь, Длинный, а у тебя шмаль есть? – спрашивает Саня.
– Нет, – говорю я. Мне не нравится этот разговор: я уже понимаю, куда он клонит.
– А можешь достать?
Я отрицательно качаю головой.
– Чё ты такой нешаристый, а?
Он пододвигается ко мне, наклоняет голову.
– Слышь, а иди нарви шмали, а? Чё? Не пойдешь?
– Сань, не надо, он же подорвется, – говорит Пан из окопа.
– Не подорвется. Пойдешь?
– Нет, – отвечаю я хрипло – в предчувствии побоев у меня пересохло в горле. – Нет, Сань, не пойду.
– Да? Ну смотри. Пошел на хрен отсюда.
Я спрыгиваю с брони и иду в окоп.
Минометный обстрел – странная штука. Кажется, что ничего не происходит – все то же село стоит в километре отсюда, все так же блестят металлические крыши, ветер раскачивает чинары, больше в селе незаметно никакого движения. Вот только оттуда вылетают мины и рвутся среди нас. Как они вылетают и кто их там направляет, не видно. Смерть появляется словно бы сама по себе, нет ни выстрелов, ни вспышек, она приходит ниоткуда и с резким свистом падает среди распластавшихся по земле солдат.
Я сижу в траншее, прижавшись щекой к земле и стиснув руками автомат, и смотрю, как от разрывов по стенкам осыпается земля. За моей спиной, так же скукожившись, сидит Андрюха, за ним – Зюзик, дальше – Пан. Весь наш батальон сидит сейчас в траншеях, вжавшись в землю, и ждет.
Время давно утратило свое значение. Не знаю, сколько мы так сидим, – века, тысячелетия? Нет, всего лишь часы…
Мы открываем огонь по селу. Стреляем туда, откуда вылетают мины; наши пули исчезают во дворах, и опять ничего не меняется. Все то же село, блестящие на солнце крыши, качающиеся чинары, пустота и смерть. Бред какой-то, идиотский сон.
Наконец мины перестают падать. Мы выжидаем еще какое-то время, потом вылезаем из траншеи.
Почва сплошь испещрена воронками. Как будто земля в этом месте переболела оспой. Несколько мин угодило в пруд, и его вывернуло наизнанку, грязь и тина плавают на поверхности, вода стала черной.
У нас один убитый. Танкист. Его убило самой первой миной, которая разорвалась около танка. Он так и лежит там, под гусеницей, накрытый плащ-палаткой.
Еще одному парню оторвало ногу.
В войне, оказывается, нет ничего необычного. Это жизнь, обыкновенная жизнь, только в очень сложных условиях и с постоянным сознанием, что тебя пытаются убить.
