«Твоя кровь. Твоя жизнь. Пришло время платить, дерзкий. Ты нравишься мне, ты был бы достоин отдать мне своё семя, ты…»
– Что-о?! – возопила дева Хаэльдис, словно услыхав. – Ты о чём это тут помышляешь, а?!
Как она подслушала, в тот миг ловцу было всё равно.
Древняя медленно поплыла к нему, протягивая ручищи.
– Клара! Вместе! – крикнул Ричард.
Эварха видел, как чародеи бросились друг к другу, сплели руки, точно любовники – но он знал, что это отнюдь не любовь.
Толчок силы. Перед Кларой и д’Ассини разворачивалась словно бы громадная чёрная роза, отрывалась от них, устремляясь прямо к Древней.
Прянул прямо в её сердцевину огненный клинок предводителя ангелов.
Ричард хрипло зарычал, бросился вперёд, собой закрывая Клару.
– Адальберт!.. – завопил Эварха, но черепушка на сей раз остался холоден и мёртв.
Тёмный цветок распускался всё шире, плыл навстречу Древней и словно даже не заметил пробившее его остриё.
А оно, это остриё, пройдя насквозь, ударило в поспешно сотканный Ричардом д’Ассини голубоватый мерцающий щит.
Эварха видел, как маг, шагнув вперёд, заслонил собой Клару Хюммель; видел, как белый клинок Древней пронзил щит и как тот заискрил, исчезая; видел, как страшное лезвие вошло в грудь Ричарду д’Ассини и…
И замерло, словно бы завязло в нём.
Лопнул какой-то талисман, наверное, тот самый, что маги Долины носили на шее, как последний резерв – «чтобы в плен не взяли живым».
Миг тишины, лёгкое колебание силы. А потом рванулось на свободу очистительное пламя – и Клару Хюммель, Эварху с девой Хаэльдис и всех остальных в мгновение ока расшвыряло в разные стороны.
Тут Адальберт вновь пришёл на помощь – во всяком случае, изо всех сил вцепившиеся друг в друга ловец с девой не расшибли головы и, кажется, ничего себе не переломали. Зато там, где только что стояли Клара и Ричард, дымилась громадная воронка.
Древняя слегка шевельнула крылами, нависла над Эвархой, полуобнятая чёрным заклятием.
Эх, ловец-ловец, позарился на Пустошниковы посулы…
– Не получишь… – вдруг услыхал он. Дева Хаэльдис шевельнулась, вывернулась из его объятий, ссутулилась, в руках её снова возникла пара ножей.
Древняя не обратила внимания на нахалку. Белопламенное лезвие кромсало и резало чёрную розу, что неумолимо прилеплялась к богине, и всё росла, росла, сделавшись уже почти в половину её роста.
Остриё клинка пробивало её раз за разом, прорехи становились всё шире; а черепушка Адальберт вдруг задёргался, завращал дико алыми огоньками в глазницах, засвистел, загукал, и Эвархе почудилось – дыры в тёмных полотнищах начинают сами собой затягиваться, закрываться, хотя роза почти перестала расти.
Древняя извернулась, сильнее заработала крыльями, склонилась к Эвархе, протягивая к нему лапищи.
Дева Хаэльдис – так звать – с истошным визгом полоснула разом обоими ножами.
Древняя яростно зашипела, отдёрнула руки – поперёк белой плоти пролегли два чёрных разреза. Неглубокие и неопасные, но Древняя, взревев, размахнулась, отбрасывая Хаэльдис с дороги.
Она замешкалась совсем ненамного, но этого хватило, чтобы чёрная роза ловушки, повинуясь лихому посвисту черепа в перстне, бросилась на Древнюю, обхватывая её со всех сторон чёрными щупальцами полотнищ.
Богиня завертелась, забила крыльями, меч её слепо хлестал то вправо, то влево, горели земля, скала и камень, и Эварха едва сумел доползти до неподвижной, замершей, точно сломанная игрушка, Хаэльдис.
– Хаэ! Хаэ, очнись!..
Не очнулась. Бессильно мотнулась голова; посинели губы, глубоко провалились глаза.
К нему метнулась какая-то тень – брат Магнус!.. Бледный, дрожащий, взгляд совершенно безумный.
– Отец Бенедикт… отец Бенедикт…
– Помоги ей! – затряс монашка Эварха. Маги и Райна куда-то пропали, Древняя, рыча, металась в смертельных объятиях чёрной розы, меч её по-прежнему крушил и жёг всё вокруг.
Перстень с черепом раскалился вдруг совершенно нестерпимо и не то взвыл, не то заверещал; ободок на пальце ловца мелко затрясся.
И тотчас же вздрогнула сила.
Вздрогнула, заколебалась, поплыла, раздвинулась и сомкнулась обратно.
Замерло всё – даже Древняя перестала рваться из чёрных тенёт.
Да и сами тенёта тоже остановились.
Из складок незримой силы, из лабиринта Междумирья, внезапно раскрывшегося прямо тут, на Игнисе, спокойным и твёрдым шагом выступил человек в широком плаще, с простым посохом в руках. Плащ был видавший виды, потёртый и поношенный, запылённый понизу, зашитый и заштопанный во многих местах.
Человек ступил на обугленные камни – и разом вскинул руки, сплёл пальцы в странном жесте. На Эварху обрушилась волна силы, да такая, что ловца впечатало в почерневшие плиты – головы не поднять.
Рядом с ним дрожал брат Магнус – только теперь Эварха разглядел глубокую рану у него на груди, вонзившийся в тело острый каменный осколок. Крови, однако, почти не было, видать, монах успел сам остановить её чарами.
– Святой Серапион!.. – услыхал Эварха потрясённый шёпот. – Святой!.. сам!.. снизошёл в час нужды наипервейшей!..
Губы маленького монаха растянулись в счастливой улыбке. И да, это была улыбка настоящего, истинного счастья.
