Париж был великолепной интерлюдией между ужасами Вашингтона. Днем Уилсона холили и лелеяли оборонные подрядчики, по вечерам его развлекали аристократы, но он начинал терять голову от женщины, которой удалось превратить его в своего рыцаря и защитника дела моджахедов.
После четвертого ужина у «Максима» и танца на дискотеке Уилсон сказал Джоанне, что любит ее. Они до самого утра разговаривали о совместной жизни и строили планы. «Он спрашивал меня, смогу ли я привыкнуть к его образу жизни, — вспоминает Джоанна. — Это был очень хороший вопрос, потому что меня мучили сомнения. Кажется, я не ответила, но потом решила, что люблю его».
В Вашингтоне Уилсон обнаружил, что значит сделать предложение Джоанне. Она сразу же обратила свою огромную энергию на будущую жизнь с Чарли. Прежде всего ее мать «проверила» семью конгрессмена. Она сообщила Джоанне, что родители Уилсона были «славные люди, но со скромными средствами».
Спустя годы, когда Джоанна пыталась объяснить, почему она согласилась выйти замуж за Уилсона в разгар кокаинового скандала, она сказала: «Я вообще не думала об этом деле с наркотиками». Там, где другие видели безнадежного грешника, Джоанна видела небезупречную, но героическую фигуру, сражающуюся с коммунистической заразой и совершающую богоугодное дело. Она говорит, что как будто возродилась рядом с Чарли и что «это произошло от сознания, что я наконец-то смогу сделать что-то стоящее в своей жизни. Как можно было лучше послужить своей стране и Богу?»
Тем временем Джоанна стала наносить визиты в офис Уилсона. Агнес Банди, занимавшаяся делопроизводством конгрессмена, связанным с его работой в Комиссии по ассигнованиям, вспоминает, как Джоанна «стремительно входила в приемную, словно Скарлетг О'Хара в своем канареечно-желтом платье и черной накидке, и сразу же начинала строить нас по линейке. Мы дивились, кто она такая».
Джоанна была «девушкой Чарли». Теперь конгрессмен держал на столе ее фотографию и беседовал с ней шесть-семь раз в день. Они начали подыскивать апартаменты, и Джоанна вызвала в Вашингтон Чарльза Фосетта. Она мечтала создать салон, который изменит ход истории. Фосетту предстояло стать лоббистом для афганцев и других народов, порабощенных коммунистами. В ее воображении салон был местом встречи величайших умов той эпохи. Она видела в этом заведении революционный центр, откуда евангелие консерватизма распространится по всей стране, а потом и по всему миру.
Но прежде чем спасать мир, нужно было спасти афганцев. С точки зрения Чарли это означало, что нужно завоевать расположение Дока Лонга. С этой целью Уилсон пригласил Джоанну принять участие в предстоящей зарубежной поездке председателя, однако не в качестве официальной спутницы конгрессмена, а в ее курьезной дипломатической роли при правительстве Пакистана.
Официально Джоанна была лишь почетным консулом Зии уль-Хака в Хьюстоне, но она обладала таким поразительным влиянием на мусульманского диктатора, что в припадке великодушия, ужаснувшем министерство иностранных дел Пакистана, он назначил эту американскую блондинку своим послом доброй воли во всем мире, а впоследствии отправил к ней настоящего пуштуна в тюрбане, который стал ее ливрейным лакеем в Вашингтоне.
Казалось, что для измученного конгрессмена все наконец-то встает на свои места. Он избежал наказания, завоевал сердце «Королевы Техаса» и теперь мог посвятить три недели делу джихада.
Чарли позвонил Джоанне в Хьюстон из своего офиса на Капитолийском холме. Они обменялись заверениями в вечной любви и договорились встретиться на следующий день в Париже, где начнется миссия по обращению Дока Лонга в истинную веру.
Когда Уилсон приобрел подержанный «Линкольн-Континентал» у отца Лиз Викершэм в Оранже, он пошутил, что капот автомобиля такой же огромный, как палуба авианосца. Он назвал машину «Нимиц» в честь техасского адмирала Честера У. Нимица, который с боями провел свой флот через Тихий океан, чтобы разгромить Японскую империю.