– Я это, братец, тоже помню. И не забуду, уж ты поверь. И я требую реванша! Так что, если в тебе, отродье, осталась хоть капля чести, то позволь мне выбраться. Скрестим клинки в честном бою! Тогда в Бронвене ты, братец, не слишком честно меня одолел. Совесть-то не мучает?
– Совесть? – Гордиан дернул бровью. – Странно, что вам, сударь, знакомы такие хорошие, добрые слова. Что же до поединка…
Гор привстал и, стараясь не выпускать повержен-ного Хавьера из поля зрения, устало посмотрел во-круг. Окруженные рейтары спешивались и сдавали оружие. Где-то далеко за спиной улепетывал по тракту, пыля в небеса, старина Бавен. На левом фланге, где сдавшихся пикинеров уже успели разоружить, ликовали сервы.
Руки и ноги болели, готовые отвалиться. Горло, не промоченное с утра и росинкой, горело, как паровозная топка. Глаза, разъеденные пороховым дымом и гарью, сильно слезились. Честный бой? Да иди ты к черту.
– Извини, – сказал Гор. – Сегодня не подаю.
Он вытащил клинок, перехватил его обеими руками и аккуратным движением пришпилил голову лорда к крупу его благородной лошади. Через висок человека – к бедру животного. Одновременно превращая «бессмертный» шунт в лом из железа.
Потом снял треуголку, взъерошил волосы и поплелся к редутам.
Хотелось пить и умыться. В редутах была вода.
Пошатываясь после пережитого, Гордиан устало побрел от редутов мимо тысяч тел, лежащих разноцветным ковром по всему полю. Такого количества мертвечины он не видел никогда прежде. Ташское поле казалось скромной усыпальницей по сравнению с развернувшимся вокруг титаническим кладбищем. Люди и лошади, останки разбитых возов, исковерканные доспехи, обломки пик, разрубленные головы в смятых рокантонах – все это на фоне солнечного, лучистого дня производило гнетущее впечатление.
Трэйт и остальные командиры из тех, кто уцелел в жестокой сече, уже подтянулись к палатке главнокомандующего, одиноко стоящей на небольшом возвышении сразу за местом, где всего час назад выстроилась последняя линия трэйтовских мушкетеров. За палаткой совершенно открыто и не менее одиноко лежало сваленное кучами добро, выгруженное из обозных возов, из которых сегодняшним утром был сооружен вагенбург, спасший по большому счету армию сервов.
Ящики с боекомплектом, мука, ранцы бойцов с личными вещами, войсковая казна, скрученные в плотные свертки палатки, инженерный инструмент – все это бесценное для марширующей армии богатство находилось под присмотром от силы нескольких сотен мужиков обозной обслуги, грумов и гаврошей. Все остальные были на поле, занимаясь делом – хоронили тела павших товарищей, собирали трофеи, обезоруживали и сгоняли в компактные кучи многочисленных пленных.
Господа-шательены, атаковавшие правый фланг, предпочитали смерть позорной сдаче на милость своих вчерашних рабов и полегли почти все, однако пикинеры, увязшие на левом фланге, смятые и рейтары, смятые артиллерийским обстрелом, смотрели на ситуацию иначе, сдавались организованно и массово, а потому только их было взято почти восемь тысяч.
Рядом с пленными стояли согнанные в плотную тучу сотни лошадей и мулов, тащивших на себе все эти груженые возы.
Сняв шляпу и откинув полог, Гордиан Рэкс вошел в палатку маршала Трэйта. Там находились хмурый и насупленный Бранд, старик Рихмендер, Критий, герой сегодняшней баталии Крисс и, разумеется, сам Трэйт, а также еще пятнадцать старших офицеров текущей военной кампании, включая Дакера и Сардана. Все были увлечены беседой, активно что-то обсуждая, а потому, не обращая на них внимания, Гор бросил мушкетерскую треуголку на ближайший стул, подошел к стоящей в углу раковине-бочонку с водой и шумно умылся.
Это была единственная раковина в армии, и остальные палатки подобными излишествами не обладали, так что он не смог сдержаться и с неописуемым наслаждением смыл с лица, шеи и рук копоть и кровь, которые за сегодняшнее утро и начало дня обильно покрыли его тело и одежду. Видимо, фырканье Гора при этом получилось настолько громким, что когда он оторвал свое лицо от висящего рядом полотенца, большинство из присутствующих в палатке людей смотрели на него.
Кто-то взирал явно неодобрительно, кто-то равнодушно. Сам же Трэйт молча показал Гору на стоящий перед ним стул и кивком головы велел садиться.
– Я продолжу, – сказал Трэйт с некоторым упреком и плохо скрываемой иронией, когда Гор опустился на стул, – ты не против?
Гор был не против – он виновато кивнул, и Трэйт продолжил.
