Что касается той части портфеля ГКВА, которая по-прежнему вложена в государственные облигации США, для нее сохраняется возможность того, что, пусть это сколь угодно «иррационально» с чисто экономической точки зрения, китайское правительство вполне способно использовать свое положение крупного кредитора для оказания давления на США[756]. (Показательно, что, если сравнивать со значительными ресурсами, которые администрация Соединенных Штатов вкладывает в прогнозирование разного рода маловероятных, но потенциально катастрофических угроз безопасности, прогнозированием геоэкономических потрясений и их последствий фактически пренебрегают.)
Геоэкономическая активность КНР отчасти воплощается в стратегических преимуществах размеров рынка и темпов роста. По некоторым оценкам, китайский ВВП на душу населения вырос с 6 процентов от уровня США в 1980 году до 22 процентов в 2008 году, а индийский – с 5 до 10 процентов[757]. В исследованиях Роберта Куна функционирование внутреннего рынка увязывается с широко разрекламированной «Китайской мечтой» Си Цзиньпина, согласно которой Китай должен стать «умеренно обеспеченным обществом» примерно к 2020 году – за счет удвоения ВВП на душу населения к 2020 году и за счет перемещения 70 процентов китайского населения в города к 2030 году – и сделаться «развитой страной» к 100-летию создания Китайской Народной Республики[758]. Китаю в итоге суждено обойти США в абсолютном выражении и стать крупнейшей экономикой мира (это звание Соединенные Штаты удерживают приблизительно столетие с четвертью). Пока Китай продолжает это свое восхождение, поставки будут и далее постепенно смещаться с Запада на Восток, тем самым нанося немалый психологический и финансовый урон США.
Хотя другие страны, от Нигерии до Индонезии и Индии, тоже развиваются быстро, им нечего противопоставить геоэкономическому могуществу Китая. Даже если Китай выделяется среди прочих государств размерами рынка и темпами роста, этих характеристик самих по себе недостаточно, чтобы объяснить геоэкономический потенциал КНР. На самом деле здесь нужно учитывать четыре дополнительных фактора, которые показывают, каким образом Китай трансформирует силу своего внутреннего рынка в геоэкономический рычаг. По порядку: во-первых, Пекин строго контролирует доступ на свой внутренний рынок; во-вторых, Китай имеет возможность переориентировать внутренний спрос на геополитические цели; в-третьих, в теории и на практике налицо общее согласие относительно того, что китайский внутренний рынок слишком велик, чтобы его игнорировали другие государства; в-четвертых, траектория роста такова, что другие страны сознают цену последствий для попыток помешать Пекину. Все вместе, эти характеристики внутреннего рынка существенно облегчают для КНР использование торговли и инвестиций в качестве рычагов государственного управления.
В главе 3 были выделены три базовые переменные, определяющие, насколько успешно та или иная страна сможет, посредством своей энергетической и сырьевой политики, воздействовать на свое геоэкономическое положение: это сила монополий (владение рынком), сила монопсонии (влияние, проистекающее из статуса ведущего мирового потребителя) и позиция посредника между крупнейшими продавцами и покупателями. В настоящее время Китай может претендовать только на один из этих «титулов» (наиболее активного в мире потребителя энергии), однако страна ухитряется использовать и другие преимущества, так сказать, восполняя данное «упущение».
Наверное, лучшим из свежих примеров будет тридцатилетний контракт на поставки газа из России. Сделка, о которой объявили в мае 2014 года, после десяти лет переговоров, характеризуется явным преобладанием интересов Пекина[759]. Также этот контракт демонстрирует стремление Китая найти маршруты поставки энергоресурсов в обход морских путей, контролируемых ВМС США. По итогам сделки должно произойти увеличение поставок газа в регион (что приведет к снижению цен). Данная сделка между Россией и Китаем удостоилась пристального внимания прессы, однако всего годом ранее Китай заключил соглашение с Туркменистаном, вдвое больше по объемам, чем контракт с Москвой[760]. На фоне нарастания опасений по поводу российского неоимпериализма по всей Средней Азии туркменские чиновники поспешили охарактеризовать соглашение с Китаем как «новое стратегическое партнерство» между двумя странами[761]. Но эти поставки пойдут по транзитным трубопроводам, а потому они вполне могут оказаться жертвой той «трубопроводной политики», от которой всегда страдают конечные потребители.
