Внутренне содрогнувшись от жалости к Ирине, Ольга Васильевна порывисто повернулась к ней, обняла, прижала к груди ее голову и тихо заплакала, ощущая жгучую потребность рассказать дочери о своих тревогах и бессонных ночах. Нет, она, разумеется, не могла поверить, что ее Федор сдался в плен или сложил голову, не могла поверить хотя бы потому, что, помимо всего прочего, не представляла себе свою дальнейшую жизнь без него, без ожидания его приезда, без тоски по нему – живому, без всего, из чего складывалась их любовь; ведь она, кажется, только ради него и жила на свете, во имя его важных дел, его душевного покоя и равновесия. И не могла себе вообразить Ирину без отца, как и себя без мужа, хотя понимала, что и с Федором могло случиться то непоправимо жестокое, что случается с людьми на войне. И если судьбе угодно обрушиться на них с Ириной тяжкой бедой, то им надо быть только вместе, только рядом…
– Мама, ты что-то от меня скрываешь? – с мольбой допытывалась сквозь плач Ирина. – Тебе стало что-нибудь известно о папе?
– Ничего не известно, – вытирая слезы, ответила Ольга Васильевна. – Но ты же не маленькая… Все может быть… Слухи не ветер разносит.
– Но ведь наш отец скорее умрет, чем поднимет руки перед фашистами!
– Да, конечно… Но пока мы не узнаем о нем, не ходи в военкомат.
– Я должна подумать.
В это время в прихожей раздался звонок.
– Иди открой, – сказала Ольга Васильевна, а сама заметалась по кабинету, ища взглядом, чем бы прикрыть газетный столик. Под руку подвернулась домашняя куртка Нила Игнатовича, висевшая на спинке кожаного кресла. Ее и накинула поверх пачек денег и драгоценностей. В это время с верхнего торца двери, ведшей в кабинет, соскользнула на пол Мики. Щуря ясно-голубые глаза, огромная ангорская кошка потерлась о ногу Ольги Васильевны и, вспрыгнув на столик, стала укладываться на куртке. Только теперь вспомнила Ольга Васильевна, что здесь, на этом столике, всегда нежила кошку покойная Софья Вениаминовна.
А Ирина, открыв входную дверь, увидела дворника.
– Простите, ангел вы мой. – Дворник, предупредительно улыбаясь, переступил порог и снял фуражку. – Описи делать не велено. Поручено только проследить, чтобы немедленно был сдан радиоприемник.
– Куда же его сдавать? – растерянно спросила Ольга Васильевна. – Да и как поднять такую тяжесть?
– Ангел вы мой! За этим меня и прислали! – Дворник, окинув Ольгу Васильевну ласковым взглядом, привычным жестом разгладил усы и достал откуда-то из-под белого фартука носильные ремни с двумя ручками. – Если позволите…
– Пожалуйста, ради бога! – обрадованно проговорила Ольга Васильевна, снимая с приемника старые журналы. – Буду вам очень благодарна.
Словно нечаянно посмотрев на газетный столик и увидев поверх куртки кошку с пушистой шерстью пепельного цвета, дворник на какое-то мгновение замер от удивления, а потом взялся за дело. Он легко снял громоздкий радиоприемник на пол и начал разматывать носильные ремни. Глаза его в это время оценивающе смотрели то на свисавшую с высокого потолка хрустальную люстру, то на плитки молочно-белого нефрита, которыми был облицован дымоход камина, то перескакивали на тяжелую, с яркой росписью вазу японского фарфора, стоявшую на старинном секретере красного дерева, то шарили по живописному холсту, заключенному в овальную раму темного дуба, – там в сизой дымке высились горы, а их вершины излучали сияние от восходящего, еще невидимого солнца.
Ремни плотно обхватили желтый глянец приемника, и дворник предупредительно обратился к Ольге Васильевне:
– Надо, мой ангел, чтобы кто-нибудь из вас с паспортом сопроводил меня к почтовому отделению. Там принимают эти штуки.
– Ирочка, прогуляйся, пожалуйста, – сказала Ольга Васильевна дочери, а сама выбежала в прихожую и, взяв со столика под зеркалом свою сумочку, с чувством неловкости спросила у дворника: – Сколько с меня за ваши хлопоты?.. Право, я не знаю… Вы так любезны…
– Прошу вас, не надо, ангел вы мой! – Лицо дворника светилось искренней добротой, а в глубине глаз плескалась странная, кажется, даже надменная улыбка. – Не беру подаяний…
– Простите, – растерянно сказала Ольга Васильевна. – Ведь такой труд…
Когда она осталась в квартире одна и влажной тряпкой вытирала пыль в проеме между книжными полками, где стоял радиоприемник, ее все не покидала какая-то беспокоящая мысль о дворнике, о его манере держаться. Она будто слышала его сладкий голос: «Ангел вы мой…» – и видела странно таящуюся на дне его глаз улыбку.
