— А теперь мы вернёмся в колыбель…
После пробуждения Валевский долго помнил эту первую фразу. Он был уверен, что в подсознании всплыл слышанный в младенчестве голос матери. И берёг тепло, разливавшееся у него внутри при одном воспоминании о безусловной, всепоглощающей любви, ничего не ищущей взаймы…
…Он ощутил себя внутри жемчужной раковины. Сияющие перламутровые створки сомкнулись, его обволокло чувство полной безопасности. Валевский слегка поворочался, устраиваясь, и свернулся калачиком. Никогда не спал в такой позе, но сейчас это было самое удобное положение, и, сложив крест-накрест руки на груди и подтянув колени, Арт блаженно закрыл глаза. Сон ли это, или сложный аттракцион, который даруется каждому подводнику в критический для него момент жизни, — всё стало безразлично. Всё отступило.
Тот же голос спросил:
— Что, мой мальчик?
— Мама… — пролепетал он.
Он не был уверен, что произнёс это вслух, скорее, подумал.
— Я с тобой, — ответил голос, — всегда с тобой, дитя моё.
— Что-то изменилось, а я не знаю, что… всё не так, — кажется, захныкал Арт.
— Знаешь. Слушай внутренний голос.
Словно растаял миракль, мешавший за внешней мишурой и декорациями разглядеть истинные Колонии. Тончайшие энергетические связи между людьми Моря слабыми паутинками тянулись на поверхность: к внешним базам. В столичном рифе Союз паутина уплотнялась, свиваясь и пересекаясь. Арт сознавал, что этот тугой клубок и есть Главное Управление. Но ещё более мощное скопление пси-энергии находилось рядом, не принадлежало ГУ и осталось неузнанным.
Таинственная хозяйка Жемчужины мира ждала. Арт понял, она ждёт ответа. И ответ нашёлся:
— Каждый второй мутировал, — произнёс, вернее, помыслил аналитик.
— Верно.
— Никто не может объяснить, почему.
— Я могу. Потом.
— Сейчас.
— Хорошо. На кортексе обнаруживаются неизученные участки. У каждого второго младенца. У кого больше, у кого — меньше. Это зоны Икс. Церебральный прогноз сделался бессмысленным. Вот вы и выросли.
— Так уже было.
— Да, так было от начала времён.
— Я?
— Да. И ты тоже.
— Он?
— Да. И он, — твой симбиот.
— Они? — Арт спрашивал обо всех, идущих воевать на поверхность. Голос, говоривший с ним, не нуждался в вербальных посторениях, достаточно подумать.
— Сильные уходят. От своих двойников. Не готовы к слиянию сознаний.
— Он? — снова спросил Арт. У этого «он» другой зрительный образ и родственный набор хромосом: Арт беспокоился о племяннике Сером.
— Сильный. Он ушёл.
— Я уйду?
— Это правильно.
— А я?
— Страдаешь. Твоё место в новом мире. Построишь его сам.
— Все уйдут?
— Уже ушли. Почти.
— Умереть?
— Их выбор.
— Почему? — теперь Арт спрашивал о причинах войны.
— Подобие приведёт к слиянию сознаний. Преждевременно. Подобные чувствуют необходимость удалиться. Ты. Береги всех. Ты — можешь. Ты есть милосердие. Решайся! Ступай же!
Арт просыпался.
«Решайся! Ре-шай-ся! Ре-шай-с-я…»
«А теперь мы вернёмся в колыбель… Решайся! Ты можешь. Решайся!»
Непривычно беспокоил большой палец на правой руке, аналитик вперился в него взглядом, затем, хмыкнув, засунул в рот и тут же знакомые ощущения подтвердили его догадку: во время разговора с Оракулом он, как плод в утробе матери, сосал палец.
Валевский расхохотался: долго, неудержимо, до слёз, до икоты. Он смеялся так, что некоторое время не мог двигаться к выходу, следуя за мелькающими сполохами на полу.
«Мама, роди меня обратно!» — повторял он и переживал очередной приступ смеха.
Откуда-то повеяло озонированным воздухом, аналитик задышал полной грудью, вентилируя лёгкие, и зашагал. Пройти путь по тёмному тоннелю предстояло в полном одиночестве. Бег бледных огоньков завораживал, их ритм гипнотизировал, располагая к размышлениям. Каждые пятьдесят шагов отмечало тихое бряцание невидимых тимпанов, напоминавшее, что путник не оставлен без внимания и находится в контролируемой жилой зоне.
…Собственно, ничего не осталось в памяти, кроме нескольких расплывчатых фраз. Но и разочарования не было. Наоборот, тело радостно трепетало от одного воспоминания о «Жемчужине мира» — таинственном обиталище Оракула, и свидание с неосознанным прошлым, предтечей рождения, теперь вызывало не смех, а умиротворение и примирение с собой.
Светящиеся огоньки вывели его через тёмный зал к выходу. Там Валевского встречал взволнованный Привратник Оракула:
— Это вам, — сказал чиновник, вручая настоящий бумажный лист, глянцевый, с водяными знаками: над гладью моря восходит солнце и летит альбатрос. На листе было отпечатано краткое «ДО ВСТРЕЧИ!»
— Что это?! — спросил ошарашенный Валевский, держа на весу драгоценную бумагу и не зная, как с ней поступить.
— Оракул разрешает посетить его ещё раз, — пояснил чиновник, удивлённый не меньше Валевского. — Очень редкий случай, сэр. Очень редкий. Мне рассказывали, что такое бывает, но на моей памяти вы — первый. Поздравляю.
