Вечерами окна домов на Уолл-Стрит{157} ярко освещены; конторы биржевых маклеров лихорадочно работают. Акции сталелитейных предприятий поднимаются; умные коммерсанты, которые за несколько дней до начала войны начали играть на повышение, делают сейчас миллионы, так много миллионов, что еще небольшое повышение, и они смогут продать свои акции и стать "бескорыстными патриотами" и "готовыми на жертвы гражданами". Около церкви св. Троицы установлена будка для вербовки, и множество конторских служащих записывается добровольцами; более серьезные и многообещающие молодые конторщики, однако, решают, что в конце концов кому-нибудь надо же продолжать работу в конторах.
Война! Сияющие физиономии молодежи, расстроенные лица стариков. Женщины вновь познают очарование военной формы; все повсюду поют быстро ставшую популярной песенку:
"Пить мы будем скоро саки у япошек в Накиваки"{158}.
Война! На плакатах изображена Колумбия, отражающая трезубцем бич, занесенный Азией. На хлебной бирже Чикаго чрезвычайное оживление; фермерские кооперативы Канзаса не выпускают пшеницы весеннего урожая на рынок, предполагая, что цены повысятся до 2 долларов. Черносотенцы производят погромы японских поселенцев в Имперской долине (Калифорния). Рабочие сталелитейных заводов в Шарон (Пенсильвания) требуют 12 долларов в день как минимальную зарплату!
Война! В то время как республика, которая на этот раз встречается с противником один-на-один, со скрежетом переходит на военное положение, только немногие задают себе вопрос: а не изменят ли коренным образом, независимо от победы или поражения, развязанные сейчас силы социальную структуру страны? Почему бы ей измениться? Цена на хлопок достигла 60 центов за фунт; тяжелая промышленность работает в три восьмичасовые смены; даже женщинам, работающим на текстильных фабриках и в мастерских готового платья, увеличена зарплата. На улицах, украшенных флагами, постоянно раздаются звуки музыки военных оркестров и слышен топот марширующих колонн. А в небольшом городке в штате Оклахома издатель еженедельной газеты арестован за помещение в газете передовой, осуждающей правительство за то, что оно втянуло нас в войну ради Гуама и Филиппин.
Далеко от таких городов, как Фэйрфильд, штат Нью-Джерси (где на ужине, устроенном прихожанами церкви, провожают пятерых добровольцев во флот), на другой стороне земного шара маленькие коричневые люди, ставшие нашими противниками, также проявляют совершенно невиданный энтузиазм по поводу войны; проявляют его дисциплинированно и по расписанию, как предписано военными властями. В Токио, Гинза{159} украсилась белыми и красными тряпками; члены союза молодежи{160} обучают население технике противовоздушной и противогазовой обороны; призваны запасные армии и флота.
Война! Местная пресса поучает своих читателей, что настало время посрамить раз и навсегда "наглого, грубого и ничтожного западного забияку", который, несмотря на свою величину, "будет стерт в порошок силой нашего оружия". Императорский рескрипт призывает всех верноподданных напрячь все свои силы.. На улицах Осака одна англичанка, ошибочно принятая за американку, подвергается нападению; газеты публикуют сообщение "из хорошо осведомленных источников" о жестокостях американцев и о нарушении ими международного права, призывая правительство отомстить за это. Публика ничего не знает, ей ничего не сообщают, да она и не надеется что-либо узнать. Волнения среди рабочих наружно прекращаются, хотя один рабочий фабрики в Кобэ приговорен к долгосрочному заключению после того, как он сказал своему товарищу о своем несогласии с принципом частной собственности.
Война! Императорское правительство в полном составе отправляется в храм Исэ{161}, где умоляет души предков Японии засвидетельствовать правоту ее дела и заступиться за нее. В Корее офицер одной запасной пехотной бригады, случайно уронив портрет императора и наступив на него, делает себе в отчаянии харакири{162}. Цены на шелк упали так сильно, что шелковая биржа Иокогамы закрылась; акции промышленных предприятий, однако, лезут вверх. Ночью в городах все освещение затемнено; дисциплинированность и обученность "гражданских бойцов" настолько высока, что с армейского самолета, летающего ночью над Хонсю, остров кажется вымершим.
Война! Император милостиво соизволяет появиться перед своим народом и армией. Верхом на белом коне, он производит смотр пехотной дивизии, отправляющейся в Манчжурию. Сотни мужчин и женщин склоняются к земле в знак благоговения, - такого глубокого и такого безмолвного, что даже шепот явился бы святотатством; однако по сигналу церемониймейстера императорского двора им разрешается высказать свой энтузиазм. Раздается троекратное "банзай" (ура!); эти звуки кажутся странными, они как бы сдавлены душевными переживаниями, граничащими с безумием.
