На долгое-долгое мгновение ступни Теодора приросли к многовековому полу крипты. Он глядел в крохотное зарешеченное оконце, спрятавшееся в ступенчатом углублении толстых церковных стен. Его взгляду открывался кусочек кладбища: деревья, синеватые в лунном свете, листья которых перебирал ветер, белые лунные лучи, косо ложащиеся на тропинку и надгробия, и еще — мелькание черных фигур. Казалось, за окном мечется стая воронов. Прямоугольник оконца сокрыла тень, свет померк — будто крыло махнуло, и в этом промельке Теодору почудилось…
За шиворот будто выплеснули лохань с ледяной водой.
Он вдохнул ночной воздух, вливавшийся сквозь разбитое стекло в крипту. Ветер дышал могильным холодом. И вдруг… по кладбищу разнесся долгий, жуткий вой — так, вероятно, кричит душа, прежде чем ее затащат в ад: столь сильна была ненависть в этом лютом завывании, что, казалось, нет места во всем мире, где бы этот вопль не был слышен; и хотелось исчезнуть, лишь бы это нечто — дикое, лютое, яростное — не сыскало тебя.
Ибо оно — сама смерть.
Теодор обернулся к спутникам:
— Они нашли нас!
Глаза Вика сверкнули в полумраке яростно-зеленым, он молча выхватил длинный сияющий меч. Вой прокатился по холму вновь, к нему примешался долгий гул охотничьего рога, лязг оружия и вскрики — кричали совсем рядом, у подножия церкви.
Змеевик метнулся вверх по лестнице, тяжело забухав сапогами, распахнул деревянную дверь и высунул голову в проем. Теодор бросился следом и замер за спиной Вика, заглядывая тому через плечо. Внутри церковь была красива и печальна: высокие колонны поддерживали готические своды, сквозь стрельчатые окна белый свет проливался на хоры и позолоченный алтарь. Стекла задребезжали и зазвенели, будто в них ударил ветер, и по кладбищу снова пронесся лютый вой.
— Стой у двери и охраняй девушек! — Змеевик бросился к двери на улицу.
Позади Теодора послышался топот, кто-то толкнул его в бок, и тут же заорала Шныряла:
— Что происходит?!
— Мы в осаде, — прохрипел Теодор. — Нелюдимцы! Повсюду!
Под окнами церкви меж деревьев скользили высокие черные силуэты.
— Приготовьтесь!
Стекла вновь задребезжали — на пороге церкви трубно и печально прогудел рог. «Вик зовет остальных Охотников!» — Теодору вдруг захотелось броситься вслед, выхватить свое оружие и… — Черт возьми!» Сердце больно рванулось из груди туда, где кипела битва. Охотники что-то кричали, слышался топот, лязг оружия, вопли — и от смешения звуков в голове Теодора помутилось. Он покачнулся, и ноги сами понесли вперед.
— Тео!
— Закройтесь! Не выходите!
Он метнулся к двери, выхватывая оба своих ножа, но тут раздался громкий звон: стекло в одном из готических окон разбилось, посыпались сверкающие осколки, зазвенели о пол и скамьи, и в узком проеме появилось чье-то злобное лицо. В лунном свете были ясно видны спутанные космы, раскосые темные глаза, крючковатый нос и осклабившийся рот. Нелюдимец сомкнул заскорузлые руки на железных прутьях, забиравших окно, и заглянул внутрь, обшаривая злющими глазами пространство церкви. Он увидел оцепеневшего Теодора и вперился в него с такой свирепостью, что юноша приоткрыл рот. В горле тут же пересохло, словно он не пил три дня, а по ногам пополз мерзкий холодок.
Нелюдимец ударил по решетке еще раз и вдруг исчез. Теодор не мог сдвинуться с места. Он узнал его.
Припомнился дрожащий голос Дана.
«
Цепень.
А точнее…
Цепеняг.
Игрок Макабра, которого Тео возненавидел еще в детстве, получив в ногу дробью из ружья. Жуткий цыган утонул в Окаянном омуте перед вторым туром. Но вернулся нелюдимцем. «Нелюдимцами становятся люди, которых обратно ведет цель — мстить людям». В голове все помутилось, тени заскользили перед глазами, и Теодору почудилось: еще чуть-чуть, и он потеряет сознание.
И тут распахнулась дверь, и на залитом лунным светом пороге показалась чуть горбатая, косматая фигура.
— Помню тебя… мальчик… — прохрипел Цепеняг, осклабившись так, что Теодор невольно попятился. За его спиной истошно заверещала Санда, что-то рявкнула Шныряла. Цепеняг заглянул за спину Теодора — там была открытая дверь и ступени в крипту. Стригой шагнул вперед.
— Дика, спрячьтесь!
Теодор судорожно сжал ножи.
Ненависть накатила такой мощной волной, что Теодору почудилось, будто его тянет на дно, а он барахтается, бултыхается в зловонной жидкости. Потом сознание затмила черная вспышка — это взорвалась вся боль, горечь потери, ярость и неотмщенная, несправедливая смерть матери.
— Иди с-с-сюда, — просвистел осклабившийся Цепеняг. — С-с-сюда иди…
Нелюдимец дернулся вперед, в его глотке заклокотало, изо рта полетела слюна и пена, и Теодор в ужасе отпрянул. Цепеняг шикнул, припугнув жертву, и остановился, чтобы долго, протяжно и жутко расхохотаться.
— Боишьс-с-ся, парш-ш-шивец-с? Мерзский человечиш-ш-шко, иди с-с-сюда! Или я с-сделаю тебе очень плохо…
