Я забралась в машину, нашла глазами гаишника и посигналила. Площадь отозвалась эхом или мне так показалось из-за общего впечатления пустоты. Гаишник втянул голову в плечи и почему-то быстро убрался за ближайший опечатанный киоск.
Я испугалась, что из-под моста вдруг выйдет маршем красная армия.
Я завела мотор и поехала. Город молчал.
Что случилось за то время, пока я обедала гамбургерами со слепцом? Кстати, хочу есть. Я оглядела обочины в поисках открытых магазинов. Но все, похоже, было закрыто. Я решила, что могу поесть в аэропорту. Я спросила себя, сколько времени? На мне не было часов. Покопавшись на светофоре в сумке, бардачке, на сиденьях и под сиденьями, я обнаружила, что телефона при мне тоже нет. Светофор давно сменился зеленым, но никто еще не врезался мне в багажник. Чувство одиночества пробрало меня до костей. Прижавшись к левому краю, я поехала наугад. В панике я забыла дорогу. Интересно, почему я не заметила перемен, пока добиралась из Крепкого Орешка до вокзалов?
Наконец, в переулке показался прохожий. Я увидела его издалека. Боясь, что пока я заторможу и выскочу из машины, он убежит, я погналась прямо за ним. Прохожий остановился.
- Скажите, - отчего-то запыхавшись за рулем, затараторила я, - который час?
- Половина седьмого.
- А число? Какое число?
- 9-ое.
- 9-ое что? - сердце у меня колотилось, как у размножающегося кролика.
Прохожий не удивился. Он просто сказал: «Мая» и тут я узнала в нем художника, который нарисовал Ренату. Похоже, он тоже меня узнал, но ждал, когда я поздороваюсь.
Когда я входила в бывший закрытый банный клуб Мытые Шеи, был март. Значит, Усаму я пропустила…
Художник был гладко выбрит и хорошо одет, хотя сначала мне показалось, что я пытаюсь спросить который час у бездомного. Должно быть, походка. Мы ехали по пустым улицам и доехали до Пятницкой. Художник сказал, что там еще открыто какое-то милое место. Он попросил остановиться под вывеской джинсового бутика. Оказалось, что это то самое, что он имел в виду.
На входе нас обыскали. Художник показал какую-то самодельную карточку, и нам выдали лист газеты.
- Проходи, - сказал он.
Мы прошли через зал с вешалками. На плечиках висели пальто со стразами и боа из перьев, сумочки прошлых коллекций, по низу стояла ношенная обувь.
- Можно менять, - кивнул художник.
- Что произошло? - мы сели за столик в следующем зале. Окна там были заколочены фанерой снаружи. На подоконниках и оконных рамах кто-то оставлял росписи маркерами и ручками. Были и просто прокорябанные чем-то острым крестики и другие незатейливые фигурки.
- Здесь надо написать свое имя, - снова кивнул художник, - это те, кто остались. Поищи, может быть, есть кто-то из твоих.
Он протянул мне фломастер. Я подошла к заколоченному окну и стала читать имена. Кто-то вместо имени написал «Я больше не могу. Простите». Я нашла свободное место и написала «Лопух».
- Припиши число, - подсказал художник.
Я приписала, закрыла фломастер и вернулась к столу.
- Я тебе тоже звонил. Я всем звонил. У меня пока есть работа.
- Что ты делаешь?
- Рисую портреты пропавших, - кивнул он, - ты могла бы писать истории и публиковать в нашей газете.
Он развернул лист и начал читать вслух.
- «Продается машина. Бак полный». «Вчера я вернулся из Харькова. Группа Несогласия благодарит москвичей за оказанную помощь. В городе открыта вторая точка сбора. На прошлой неделе было найдено три возвращенных младенца. Один из найденных скончался на третьи сутки»…
Я закрыла рот ладонью.
- Где ты была? - спросил он.
- Я не знаю, - ответила я. И рассказала ему про банный клуб, - что происходит? Когда я вошла туда, был март.
Художник пожал плечами.
- Начали исчезать люди. Младенцев иногда возвращают. Но мне кажется, что это просто подкидыши. Родители не выдерживают. Я бы тоже не смог. Раньше я каждое утро стучался ко всем соседям. Сейчас перестал.
- А это место?
- Сбор. Но мы почти не общаемся. Только газета. Ты напиши. Ребята, которые ее издают, бывшие музыканты. Ты могла бы помочь.
Я потрогала свои волосы и лицо.
- Как я выгляжу?
- Супер! Тебе очень идет! - у него вошло в привычку все время кивать.
- Поедем во Внуково? - поспросила я.
- Что ты. Его взяли тогда же, в марте. Это был не настоящий Усама. Это был бывший югославский актер. Вышел из самолета в сопровождении двух врачей. Были ли они настоящими, так и не успели выяснить.
- Послушай, а помнишь, ты рисовал гламурную девушку по лекалам?
Он улыбнулся.
- Поедем сейчас ко мне домой?
- Давай, - согласился он.
Мы встали. На выходе мы столкнулись с байкером. На шее у байкера был плотно намотан розовый шарф. От этого байкер даже казался слегка удушенным.
- Что ты так на него посмотрела? - спросил художник, когда мы уже были на улице, - хочешь меняться?
Я дернула его за рукав, словно хотела пригвоздить к месту, на котором он стоял, и забежала обратно в бутик.
- Простите, - крикнула я и тут же приглушила голос. Байкер обернулся, - вы давно обменяли эту штуковину?
Он вопросительно ткнул в свою куртку.
- Нет, шарф!
Байкер стянул розовую мохнатую ленту с шеи и смял ее в кулаке.
