Он притянул к себе девушку и крепко поцеловал ее. Элли вырвалась.
– Так не нужно!.. – пробормотала она, отвернувшись, и стала тереть щеку, в которую ее поцеловал Житков. Потом с деланной веселостью сказала: – Вот, посмотрите лучше, какой подарок я вам принесла.
И протянула Житкову старую трубку-носогрейку.
– Спасибо. Теперь мне остается только разжиться табачком, – усмехнулся Житков.
Элли с торжеством вытащила из кармана кожаный кисет, украшенный ярким изображением национального флага.
– Это вам от отца… А трубка – от меня. Я нашла ее недавно на берегу.
Они поговорили еще несколько минут. Прощаясь, Элли сказала:
– В следующий раз я приду уже для того, чтобы отвести вас к пастору.
Когда Житков, нагнувшись к фонарю, стал набивать трубку табаком, сердце его едва не остановилось: донышко старого чубука было заделано монеткой, совсем маленькой серебряной монеткой. Да это же трубка Бураго, та самая трубка, которую он в свое время получил из рук Мейнеша у ворот музея! Но как могла она оказаться на берегу острова Туманов? Должно быть, Мейнеш снова завладел ею, пока Житков был болен, а потом потерял здесь. Или она побывала в руках Витемы?..
– Эй, Элли!.. Эй!
Только эхо откликнулось на его зов. Житков подбежал к трещине. Но найти спуска он не мог. Тогда, свесившись через край пропасти и забыв об осторожности, он крикнул вниз:
– Элли!..
Эхо, похожее на грохот снежного обвала, ответило из пропасти. Житков в испуге отпрянул. Ему показалось, что от этого страшного шума рухнут ледяные стены.
Он вернулся в пещеру, снова взял трубку и стал ее разжигать. Но трубка плохо тянула. Житков вынул мундштук, чтобы продуть его. Из мундштука торчал кусочек бумажки. Житков вытащил его и хотел бросить в огонь, но заметил, что на бумажке что-то написано. Развернув испачканный никотином листок, он прочел: «Ищите меня на „Марте“. А.Б.»
Житков узнал руку Бураго.
– Я не завидую ангелам и прочим небожителям. Ведь говорят, будто господь-бог, создавая человека, избрал образцом свою собственную персону. Любой бронтозавр – сущий ягненок по сравнению с этой копией господина Саваофа. Вы не находите? – Фальк со смехом отставил колбу и пожелтевшими от реактивов пальцами поднял стакан с пивом. – Скооль, дорогой друг! – Он большими звучными глотками отпил пиво. – Подчас я становлюсь отвратителен самому себе. Хочется бросить все, раз навсегда отказаться от своего страшного открытия, сделать так, чтобы человечество никогда о нем не узнало. Хочется перестать быть самим собой – не быть подобием всевышнего. Слишком много жестокости в этом проклятом подобии!
Доцент со стуком опустил стакан на стол и, раздвинув длинные худые ноги, остановился перед пастором. Тот сидел в кресле-качалке. От легкого движения его ноги кресло слегка покачивалось. Казалось, все внимание священника было сосредоточено на том, чтобы, качаясь, не расплескать пиво в стакане, который он держал.
– Боюсь, что дискуссия о нравственном облике того, кого вы называете богом, не приведет нас к выводам, за которые меня похвалит церковь, – сказал он. – Но я готов без боя присоединиться к тому, что вы говорите.
– Впервые вижу такого покладистого священника! – воскликнул Фальк.
– Ничто так не раскрывает всех отрицательных сторон профессии, как проникновение в ее тайны. Быть истинным профессионалом – значит не только постичь совершенство своего предмета, будь то механика, сапожное мастерство или религия. Надо добраться до всего, что есть в нем отрицательного. И вот мне кажется, что я – настоящий профессионал.
Фальк молча поднял свой стакан. А пастор продолжал:
– Это позволяет видеть вещи такими, каковы они есть. Я смотрю на них с высоты, защищенной наиболее надежно. Мое место – табу. Но, дорогой доцент, я категорически протестую против охватившего вас пессимизма. Если верно то, что вы говорили о вашей бацилле, то нет сомнений: вы обязаны продолжать работу, непременно продолжать, не подавая вида, что догадываетесь о ее истинном назначении.
– Но ведь, если дело будет доведено до конца, то гунны получат в свои руки страшное оружие. Знай я раньше, к чему это поведет, я ни за какие деньги не пошел бы к ним на службу. Я не позволил бы им сделать из меня невольного пособника их планов!
Пастор вскочил так порывисто, что качалка едва не перевернулась.
