За прошедший год Андрей потихоньку привык к тому, что они живут под "крышей" Повара. Когда он впервые встретился с Поваром год назад, то ещё не представлял всего масштаба того, с кем он столкнулся. То есть, представлял умозрительно, но не проникся этим пониманием, не прочувствовал его, не усвоил где-то в подкорке, что у них с Игорем все тылы прикрыты, пока можно снять трубку и обратиться - по делу, конечно. Это ощущение надежного тыла расслабило Андрея и - как он сейчас с горечью признавался сам себе сколько-то развратило. Сейчас бы, наверно, он не нашел бы в себе сил преодолеть свой страх и отвергнуть все посулы генерала Пюжеева, как было тогда... Тогда, когда он готов был остаться беззащитным, но независимым. А теперь ему сделалось страшно при одной мысли о том, что будет, если пройдет хоть смутный слух, что Повар снял с них свою "крышу", и они останутся один на один со всеми проблемами, со всеми этими Курослеповыми и прочими монстрами, у которых руки будут развязаны для выстрела из-за угла, для угроз их с Игорем семьям... Да, ужас пришел оттого, что он подумал: Повару ничего не надо делать, не надо их наказывать, надо только на секунду отвернуться... Этот ужас был настолько силен, что, повернись последующий разговор с Поваром чуть иначе, и Андрей бы выпалил: "Вы не волнуйтесь, пусть Игорь будет ни при чем, я сам скажу Курослепову про этого Беркутова!.."
И Повар это почувствовал. И из-за этого Андрей был теперь противен сам себе. Впервые Повар полностью подавил его и переиграл, продемонстрировал ему, насколько он подчинил себе его, Андрея волю. Недаром говорят: "Коготок увяз - всей птичке пропасть". Когда Андрей только влез в эти игры, только ступил в этот мир, в который его вовлек Игорь, он думал, что сумеет постоять за себя, где хитростью, а где прямым ослушанием. И ведь у него это получалось - но Повар, как выяснилось, умеет ждать, умеет терпеливо забирать нужных ему людей в свои бархатные лапы, пока они не начинают трепетать от мысли, что Повар возьмет и из уютной клетки опять отпустит их на свободу - в вольный, но дикий лес, где запросто могут и сожрать... Когда-то Богомол, оценившая все предельно точно, сказала ему: "Да, даже Повар попотеет, пока с тобой справится". Все верно: попотел - но справился. Заразил худшим видом трусости: трусостью исподтишка, той трусостью, которая не противоречит мужественным поступкам и верности друзьям, поэтому человек не чувствует в себе отраву, пока не становится слишком поздно.
Отвращение Андрея к себе сделалось настолько тошнотворным, что он не удержался: налил себе стакан водки и выпил. Гадкий вкус дешевого пойла перебил гадкий вкус лжи и предательства, дышать стало немного полегче. Андрей понял, почему из всего спиртного Игорь сегодня предпочел этот шибающий по мозгам денатурат непонятно какого разлива. Он действительно перешибал все. Но, чтобы почувствовать себя более-менее нормально, Андрею пришлось опрокинуть ещё один стакан.
В голове слегка зазвенело, но, по большому счету, он даже не захмелел.
- Никогда больше!.. - тихо произнес он вслух, обращаясь в пространство. - Никогда...
Он выкурил сигарету, пододвинул к себе листок бумаги и стал составлять вероятную схему событий, с именами, фактами, датами, и стрелками между ними. Очень многое уже прояснилось, оставалось додумать самую малость. Когда схема была готова, Андрей поглядел на неё с большим удовольствием: все было расставлено по местам. И вдруг он напрягся: ему померещилось скорей всего, из-за водки - что из этой схемы проглядывает нечто невероятно важное и неожиданное, меняющее весь смысл и суть происходящего. Он стал вглядываться во взятые в кружочки надписи и в стрелки между ними, пытаясь сообразить, что же его так задело, мимолетно, но сильно - и сам не заметил, как уснул, прямо в кресле... Лишь мысль задержалась: "Кажется, ухватил" превратившись тут же в причудливые образы сновидений, в которых было мало приятного. Ему снилась висящая на чердаке девочка с посиневшим лицом и прочие гадости. Но самой большой гадостью в этих обрывочных снах был он сам.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Когда Богомол подъехала к Красноармейской улице, было уже почти половина двенадцатого. Поздновато для визита, конечно, но время не ждало. Кроме того, она подстраховалась для порядка. Из машины она позвонила одному из друзей покойного мужа - банкиру, про которого помнила, что он был большим любителем цветов.
- Людмила? - удивился тот. - Откуда?
- Рискнула всплыть ненадолго, - ответила она.
- Ах, ну да, конечно... - он чуть подрастерялся. - Да, бедный Роман... Его ведь застрелили где-то в Бельгии?
- Да, за день до того, как я должна была покинуть Москву и встретиться с ним.
- Везде достанут... - горестно вздохнул банкир. - И все это время ты пролежала на дне?
- Сам понимаешь, береженого Бог бережет. Но сейчас, когда прошел почти год, я отважилась высунуть носик из норки и принюхаться к свежему воздуху.
Он невольно рассмеялся.
- И где была твоя норка?
