И до начала торжественной службы осталось всего ничего, каких-то несколько минут. Студенты, бесстрастные, в одинаковых черных одеяниях, вычищенных и выглаженных, стояли тесной кучкой, вокруг расположились немногочисленные преподаватели, лишенные голоса.
– Восславим же милость Го-о-оспода!.. – Слаженный хор ударил с такой мощью, что по коже Джафара побежали мурашки, а многие из его товарищей вздрогнули.
Пение донеслось откуда-то сбоку, из придела святилища. Оно усиливалось и приближалось, не смолкая больше ни на мгновение:
– И за дарованное спасение восслаааавиииим! – распевали мощные голоса. И Джафар невольно отметил про себя: «Гимн о Милости», вариант второй, праздничный, исполняется во время торжественных служб.
– И пусть облако славы твооей сиянием окутает нааас! – Из придела показалась процессия, при виде которой по рядам студентов прокатилась волна изумленных восклицаний.
Первым вышагивал сам ректор, и халат его сверкал, словно покрытый расплавленным золотом. Ван Цзун, даже с огромным крестом в руках, ухитрялся двигаться едва переставляя ноги, а бородка его воинственно торчала, будто наконечник копья.
Вслед за ректором шли поющие преподаватели. Одежды их алели, словно обагренные жертвенной кровью, а в руках каждый держал высокую витую свечу белого цвета.
– … да восслааавим силу, и мощь, и милосердие! Восславим! Восслааавим – Пение закончилось у самого алтаря. Ван Цзун вручил крест отцу Джону, а сам занял место ведущего церемонии.
Началась собственно новогодняя служба. Точно такие же проходили сейчас на всей планете, везде, где имелся обученный священнослужитель, – в занесенных снегом поселках, в больших городах, где были храмы, в больницах, тюрьмах и общежитиях, куда эмиссары крестоносцев специально отправлялись в канун праздника.
Чувство сопричастности к процессу, который разворачивался сейчас на всей планете, захватило Джафара с такой силой, что он едва не задохнулся. Судя по потрясенным лицам, прочие студенты переживали что-то похожее.
– Вознесем тебе хвалу за то, что ты изверг нас из пучины греха! – Голос ректора, ставший вдруг сильным и звонким, легко разносился по залу. – И подарил нам новую родину, где мы сможем очиститься и стать достойными тебя!
– Достойныымиии! – вновь грянул хор, перейдя к «Гимну о Достоинстве». – И да вознесется честь и слава до пределов небееесных!
Гимн сменялся речитативом, тот – общей молитвой, потом вновь звучало пение. Свечи заморгали, словно от усталости, воздух наполнился удушливым ароматом расплавленного воска, но Джафар не чувствовал утомления. Сердце его преисполнилось восторгом и благоговением.
– Да восславится! – выкрикнул ректор в последний раз, воздев к потолку руки. – Ом Мани Падме Хум! А теперь прошу вас, братия, на торжественный ужин…
И в этот момент Джафара посетила парадоксальная мысль, что, несмотря на все пережитые здесь унижения, на физическую и моральную боль, он ни за что бы не отказался от того времени, которое провел в стенах духовного училища крестоносцев ислама.
А если была бы возможность, то вернулся бы сюда еще.
Вполне вероятно, что именно такой и была цель пророка и его сподвижников, которые придумали изуверскую, полностью не совместимую с гуманизмом и даже простой порядочностью, но столь действенную систему обучения.
– Итак, кхе-кхе. – Отец Зигмунд, преподающий в духовном училище медицину, имел привычку все время покашливать. Это, а также его медлительность вызывали раздражение у многих студентов, и иногда Джафар начинал подозревать, что преподаватель нарочно так себя ведет. – Сегодня мы займемся практикой осколочных ранений, кхе-кхе…
Отец Зигмунд замолчал и оглядел класс круглыми совиными глазами. Выражение в них было самое сонное, точно у ночной хищницы, которую неожиданно разбудили в полдень.
– Томаш, сын мой, подойдите сюда, кхе-кхе, – сказал преподаватель после паузы. – У вас, насколько я знаю, имеется на совести нераскаянный грех. Я дам вам шанс его искупить.
Томаш, рыжий и розовощекий увалень, был пойман за кражей еды с кухни. Плетей ему всыпали нещадно, молился он больше, чем все остальные, но такое наказание сочли недостаточным.
– Слушаюсь, отец, – проговорил провинившийся и поднялся из-за стола, по привычке чуть не опрокинув его.
Могучему телу Томаша вечно не хватало положенной порции, и Джафар его вполне понимал. Понимал, но оправдывать не собирался – не человек для плоти, а плоть для человека…
– Идите сюда, сын мой, кхе-кхе. – Отец Зигмунд ловким движением извлек из стоящей на столе баночки что-то зазубренное и изогнутое. – И закатайте рукав, во имя милости Господней!
Полгода назад подобное зрелище вызвало бы у большинства из сидящих здесь омерзение. Сейчас же все спокойно наблюдали, как отец Зигмунд аккуратно вдавливает осколок в мякоть плеча Томаша.
Несмотря на некоторую пухлость сложения, преподаватель отличался немалой силой. Кожа лопнула легко, как бумага, из раны засочилась кровь. Зрители безмолвствовали, Томаш спокойно улыбался.
