Наконец их разыскал гонец, со слов которого Ёритомо понял, что должен вернуться з дом тестя. Он не знал, что его там ждет — быть может, засада и гибель, знал только, что никогда не смирится с судьбой пугливого зайца, вечно травимого и преследуемого.
И вот, в седьмую ночь девятой луны, Ёритомо и несколько верных ему людей выбрались из убежища и отправились вдоль Токайдо обратно в Идзу.
Когда Ёритомо явился посреди ночи, стража усадьбы Ходзё Токимасы тотчас отперла ему ворота. С поникшей головой, уронив руку на ножны, Ёритомо проехал во двор, ожидая удара или встречного града стрел. Вместо этого одна из сёдзи, светящаяся мягким золотым светом от внутренних фонарей, распахнулась с громким стуком, и навстречу Ёритомо вышел сам Ходзё Токимаса.
— С возвращением! С возвращением, сын мой! Мы тебя заждались.
Ёритомо устало сполз с седла.
— Мне жаль, что приходится возвращаться с позором. Боюсь, я показал себя негодным военачальником. Глупец я был, что не назначил другого на свое место.
Вдруг вперед вышла жена Ёритомо. Ни слова не говоря, она бросилась к нему и припала к его плечу. Он молча сжал ее в объятиях, а затем сказал:
— Хотел бы я подарить вам что-нибудь получше этого жалкого зрелища.
— Не говори так, — прошептала жена, гладя его но щеке. — Случилось чудо. Тебе надо это увидеть.
— Чудо?
Ходзё Токимаса ему улыбнулся.
— Нечто небывалое, сын мой. Именно так мы узнали, что ты вернешься. Идем.
Ёритомо послушно поплелся вслед за остальными в западное крыло усадьбы, а затем — на веранду, что открывалась во внутренний двор. Там было полно людей, которые встали, едва увидев Ёритомо, и, как один, поклонились ему.
Ёритомо не знал, что сказать. В немом удивлении он разглядывал собравшихся.
И вот, один за другим, они начали подходить к веранде. Первым приблизилась его старая кормилица, ведя за руку юношу.
— Это мой сын, Кирэнава. Вы окажете нам великую честь, если возьмете его в услужение.
Подошли и другие.
— Это мой сын. Примите его, не откажите…
Вперед выступили военачальники в полном облачении.
— Со мной три сотни войска.
— У меня — пять сотен.
— У меня — тысяча. Позвольте нам биться за вас.
У Ёритомо в глазах стояли слезы благодарности, и он едва успевал смаргивать их, чтобы не текли по щекам.
Наконец к нему приблизился коренастый седовласый воин.
— Я — Тайра Хироцунэ. У меня под началом двадцать тысяч людей. Позвольте нам выступить с вами.
— Но… ведь вы Тайра! — изумился Ёритомо.
— Я не связан ни с Киёмори, ни с его сынком-болваном Мунэмори, — ответил Хироцунэ. — Киёмори опозорил наш клан своим беззаконием. Я буду рад увидеть его голову на острие копья.
«Точнее, будешь рад занять его место», — подумал Ёритомо. Тем не менее он поднял руки и сказал:
— Я всем вам благодарен и счастлив принять каждого, кто желает мне служить. Истинно Хатиман одарил меня нынче благословенным даром. Дар этот — надежда. Разобьем же сообща войско деспота Киёмори и вернем славный род Минамото к былому величию.
Радостный клич, приветивший его слова, согрел Ёритомо сердце.
Стоял прекрасный осенний день. С моря резко задувал ветер. Киёмори стоял на верху лестницы, ведущей в новый императорский дворец, и взирал на главный тракт через Фукухару. По нему нескончаемой лентой шествовала конница, и каждый воин нес алый флаг Тайра.
Шестнадцать дней Киёмори собирал воинство для похода на восток. Земля Канто породила немало великих воинов, да и мастерство самих Минамото было бы опасно недооценить. Киёмори хотел создать дружину, способную не только пленить Ёритомо, но и покарать всякого уездного властелина, если тот попытается впредь сражаться во славу Минамото. Сам этот род Киёмори надумал искоренить совершенно. Вот почему он дождался восемнадцатого дня девятой луны, копя мощь в тридцать тысяч воинов, прежде чем направить карающую длань Тайра на восточные земли.
С воодушевлением взирал он, как его внук Корэмори гарцевал с передовым отрядом воинов числом в тысячу, двигаясь на Канто. Асон Корэмори — сын Сигэмори и будущий глава клана — в свои семнадцать лет познал многие науки и был хорош собой. Поистине великолепно выступал он, облаченный в прекрасный доспех, скрепленный зеленым шнуром поверх парчового хитатарэ. Шлем Корэмори, украшенный бронзовой бабочкой, сиял в лучах солнца, наследный меч Когарасу посверкивал на боку в ножнах. Ехал Корэмори на чубаром скакуне под седлом с позолоченными луками. На взгляд Киёмори, в этом юном воине воплотилось все лучшее, чем обладал Сигэмори.
«Будь таким всегда, Корэмори, — думал он, глядя на проезжающие шеренги. — Не размякни, как твой отец».
Позади Корэмори шла лошадь, груженная одним только ларем китайской работы, в котором покоился фамильный доспех Каракава, «Китайская кожа». Киёмори не одобрял, что броню несут в сундуке, а не на теле, однако некоторые дома чтили такую традицию, посему Корэмори поступил не слишком предосудительно.
