— В монастырь желаю уйти. Народ, коему я отцом был, неблагодарным сказался, — начиналась манипуляция людским сознанием.
— Прости нас, царь-надёжа, — посыпалась мольба.
Люди плакали. Я сам ощущал их страх, что мои подданные боятся остаться без царя. Я выждал минут десять стенаний и поддался на просьбы людей, сжалился.
— Для вас и для России живу, Богом направляемый, и верить вы должны: что бы ни случилось, всё ведет Отечество наше к лучшему, — сказал я, а к сцене уже поднесли царские регалии.
Меня облачили в царское платье под счастливые крики людей. А после сцена была поднята, и я, уже восседающий на ней на троне, а рядом сидели императрица с сыном, словно летел на Лобное место.
Скоро мы там и оказались, и тут толпы людей стояли на коленях и рыдали. Из Кремля вынесли тело Козьмы Минича Минина, и я склонился над старым другом, искренне пустив слезу.
— Прости, Козьма, начудил, видать, я, — прошептал я и встал решительно, излучая гнев свой.
Народ замолк, установилась тишина, и даже тот, кто плакал или смеялся, смог затушить в себе эмоции и замолчать.
— Не ищите виновных. Буду разбираться самолично и скажу, кто прислал людей, дабы смутить умы ваши и обмануть, что я преставился. Есть предатели, бунтовщики, ещё не со всеми покончено, но я запрещаю вам более вмешиваться. Есть войска, это их забота. Я опосля скажу, кто заплатил за смуту в Москве, — сказал я и резко, насколько позволяли тяжёлые царские одежды, развернулся и пошёл прочь.
Следом направились Ксения и Ваня.
— Скопина и Пожарского ко мне! — приказал я.
Уже была связь с ними, но оба боярина либо боялись предстать передо мной, либо действительно были заняты. Бунтовщики из состава стрельцов заняли три усадьбы в южной части Москвы и пытались отстреливаться. Кроме того, все воинские части, которые не были задействованы с осаде стрельцов и патрулировании улиц, занимались тушением пожаров. Нужно было эту работу координировать.
Слава Богу, что я настаивал на том, чтобы повсеместно были противопожарные места. Колодцы со специальным насосом, который качался сразу четырьмя людьми, а также песок, топор и багор — всё это было в каждом квартале. Учитывая, что было запрещено строить дома, в которых минимум первый этаж не был бы каменным, мощнейшего пожара удалось избежать. Иначе точно Москва сгорела бы дотла.
Я уже несколько понял, как действовали Скопин-Шуйский с Пожарским, и, конечно, выскажу им немало нелестных слов. Особенно должно достаться Дмитрию Михайловичу, который убыл со службы, чем сильно подпортил ситуацию, и она пошла вразнос.
А вот Головной Воевода повёл себя вполне грамотно, пусть и цинично или же рационально. Он не стал вводить малые силы в город, оставляя всё на самотёк. Воевода накапливал силы, чтобы входить в Москву, словно во вражеский населённый пункт. Кроме того, понадобилось время, чтобы хоть что-то в происходящем понять и определить силы вероятного противника. А ещё, что самое главное, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, самый знатный из всех ныне живущих потомков Рюриковичей, сделал свой выбор, а ведь мог поступить иначе. Он же не знал, что рядом с ним есть человек, и даже не один, которому приказано было убить Скопина, реши он встать на сторону Шеина.
Предстояло пережить своё «утро стрелецкой казни». Правда, в отличие от Петра Великого, я не собираюсь самолично рубить головы.
А ещё я не назвал виновных, хотя мне уже докладывали, что Егорка, этот везучий сукин сын, смог захватить и Шеина, и некоторых поляков, вроде бы главарей банды, что участвовала в засаде на меня под Псковом. Грамотин также взят, некоторые заговорщики убиты.
Между тем, мне поляков пока не особо выгодно обвинять. Вот чуть позже, да. Но это, как договоримся с Сигизмундом. Если ляхи пойдут на уступки и отдадут, в случае масштабного наступления Османской империи, нам Белую Русь, пускай без Городни, то стоило бы в Московской Смуте обвинить турок, дабы оправдать полномасштабную войну с ними.
Всё равно с туркой воевать, но это можно делать по-разному: или сберегая Польшу, как государство, или же давать её на съедение шведам и османам, а уже позже бить турку на выходе из польских земель.
Болгария. София
14 сентября 1618 года (Интерлюдия)
Марашлы Халил-паша с отрешённым видом слушал все стенания и мольбы о помощи со стороны господаря Валахии Александра Ильяша. Визирь великого султана даже не удосуживался показать, что ему хоть насколько интересно всё то, что говорит этот мелкий господарь.
«Глупец, ты ещё не понял, что становишься разменной монетой, причём малого наминала, в той большой игре, что началась, в кровавой игре», — думал визирь Османской империи Халил-Паша.
— Светлейший, я исправно провожу политику моего падишаха, молю Господа о милости к султану. Но отчего столь великое войско, которое собрано на землях империи, не может вразумить поляков, как и казаков, которые творят бесчинства? Горе моему народу, терпящему боль, — стенал Ильяш.
