Мы шли загаченными болотами. Окрестные кусты звенели соловьиными трелями, но к красотам природы, обычно так волновавшим меня, я оставался равнодушным. Впереди лежал еще трудный пятисоткилометровый путь.
Перед рассветом на водных лыжах перебрались через небольшую, но глубокую речонку Цну. Дальше пошла сухая холмистая местность, покрытая перелесками. В этих местах можно было использовать для перехода часть дневного времени.
В следующие трое суток мы добрались до старой государственной границы. Это были районы, во всех отношениях удобные для базирования партизан. Жители пограничных деревень не привыкли бродить по лесам, мало их знали, главное — умели держать язык за зубами.
В густом нехоженом бору, около небольшого ручейка, мы увидели пустой шалаш. Оставленная одежда, два красноармейских котелка, хлеб, картошка указывали на то, что люди были здесь совсем недавно. Они, видимо, разбежались, когда услышали в лесу людей. Нам было крайне необходимо разведать обстановку в этих районах. Расположившись в стороне с отрядом, мы выставили на «беглецов» засаду.
С наступлением темноты мои хлопцы задержали воентехника Сивуху, который приволок еще двоих обитателей брошенного «жилища». Три человека проживали здесь с одним пистолетом, но ребята оказались неплохие, и мы решили их прихватить с собой.
До пунктов, намеченных для встречи со Щербиной, оставалось около сорока километров. Всех людей туда тащить было незачем. К тому же представлялось целесообразным израсходовать часть наших грузов на линии железной дороги Молодечно — Минск, которая проходила километров за тридцать впереди нас у местечка Радошковичи, и на шоссе Плешенница — Лагойск, которое осталось позади на расстоянии одного суточного перехода.
Выделив две пятерки на линию железной дороги и одну на шоссе для подрыва моста через болотистую реку Двиносса, я сам прихватил две пятерки и двинулся к месту установленной встречи со Щербиной.
В прилегающих деревнях уже знали о начавшихся крушениях вражеских поездов под Вилейкой. Это была работа наших подрывников, посланных со Щербиной. Но сам он базировался между Полоцком и Крулевщизной. Найдут ли его посланные туда люди? А от встречи с ним зависела дальнейшая работа в этом районе и продолжение начатого перехода с северо-востока Белоруссии на юго-запад.
Была светлая, почти белая ночь, когда мы перешли старую границу. Вокруг чернели хаты поселков. Хотелось побывать в них, присмотреться, как живет здесь народ, но на всем лежала одна, хорошо знакомая нам печать фашистской оккупации.
Около 12 часов ночи мы обходили небольшое местечко Хотеничи. Мы не знали, есть ли в нем гитлеровцы. В стороне, на отшибе, стояло несколько хат. Оттуда доносились мужские голоса какой-то пьяной группы. Несколько человек развязно болтали с женщинами. «Полицейские», — промелькнуло у меня в голове.
Я остановил хлопцев неподалеку от дорожки, идущей к местечку. Часть полицейских направилась мимо нас.
— Стой! Кто идет?
Полицаи растерялись. Один из них крикнул: «Приготовиться, партизаны!» и кляцнул затвором винтовки, другие бросились бежать.
— Огонь! — скомандовал я.
Наши автоматы застрочили короткими очередями.
Оставив троих убитых и одного тяжело раненного, полицаи разбежались. Мы подобрали на месте одну новенькую винтовку. Она нам была очень кстати. Ранее, по пути, мы присоединили к себе трех человек из бойцов-окруженцев, у них на троих был только один револьвер. Один из них шел с нами. Когда ему была вручена отнятая у полицаев винтовка, он запрыгал на одной ноге от радости, как ребенок. Винтовку он прижимал к себе и гладил ее, как бесценный дар.
— Вот она наша русская, родная, — говорил боец, торжествуя.
Мне этот восторг бойца был понятен. Я сам ходил несколько дней в тылу врага, когда искал своих людей, с дубиной в руках вместо винтовки и с булыжниками в карманах вместо гранат.
К утру 30 мая мы достигли условленного места встречи, но ни Щербины, ни его людей там не оказалось. Нужно было ждать. Я выделил еще одну группу из шести человек во главе со Шлыковым и послал со взрывчаткой на линию железной дороги, а с остальными решил дожидаться Щербины. В непролазной лесной чащобе было тихо и глухо — тут бы и отдохнуть, отоспаться, да вот беда: мы оказались в «комарином заповеднике». Ничего подобного я не видел ни в ленинградских болотах, ни в дикой якутской тайге. Комары осыпали нас непрерывным мелким дождем, не успокаиваясь ни днем, ни ночью. Мы пытались укрыться от них под плащ-палатками, но они проникали в мельчайшие щели и жалили, жалили без конца. Лица и руки у нас распухли и нестерпимо зудели: мучения наши становились совершенно невыносимыми еще оттого, что мы не знали, когда же появится Щербина и прекратится комариная пытка. Мы терпели ее три дня и уже начинали терять надежду на встречу, когда утром 2 июня часовой заметил на дороге группу человек в двадцать пять, — люди громко говорили по-русски.
