Среди пастушат деревни В
Виллу считался знатоком мировых проблем. Он очень умно объяснял и рассказывал. А когда началась война, именно у него можно было получить самые полезные сведения, потому что он всегда носил с собой какую-нибудь старую газету и читал ее по складам, сидя на кочке или еловом корневище. Виллу доставались лишь те газеты, которые хозяин уже отбросил в сторону, однако же в делах военных пастушонок был сведущ получше хозяина.
Хозяин, человек поверхностный, небрежный, читал газеты наскоро, словно за ним гнались. Некоторые сообщения и статьи он оставлял вовсе непрочитанными. А Виллу читал все подряд, читал с толком, с расстановкой, читал газету как стихи, как хитрую выдумку, которую можно и нужно дополнять, оживлять новыми мыслями, новой догадкой. И когда Виллу, складывая по слогам слова, наталкивался на такие вещи, о каких не имел ни малейшего представления, он обходился с ними, как с загадками или сказками, объяснить которые могло только воображение.
Он ложился на спину в мягкий мох, глядел широко раскрытыми глазами на облака и больших стрекоз, и губы его шевелились в бессвязном шепоте. Он мечтал долго и основательно, мечтал до тех пор, пока не переставали слышаться колокольчики коров и ему приходилось спешить за ними. Он мечтал о бомбах и пушках, мечтал о штыковых боях и «цепи линиях»[1], но о смерти и убийствах он не мечтал, нет.
Об этом он не мечтал!
В его воображении война была чем-то вроде шутки, смешной, странной игрой взрослых. Мужчины в блестящих одеждах и со звякающими шпорами мчались на всхрапывающих жеребцах или в ревущих и фыркающих автомобилях на огромные поляны, и тут начиналась свистопляска. Строили большие и высокие — выше самых высоких деревьев — крепости из камней, железа, глины; копали длинные извилистые рвы и хитрые подземные ходы, окопы, ямы и пещеры; втыкали в землю колья острыми концами вверх, натягивали колючую проволоку и пускали густой, горький дым, который ел глаза и нос и от которого люди засыпали, деревья желтели, птицы на лету падали замертво.
Ах! Это было так славно, великолепно, замечательно, это была игра взрослых, развлечение взрослых! Ни в какое сравнение с этим не идут игры пастушат! Что мальчишки, они кладут палки на плечи, размахивают ими, целятся и пытаются губами подражать звукам выстрелов. Они ставят ольховые шесты торчком и швыряют в них ольховыми дубинками, но ведь это только понарошку война. Они ловят вороненка, привязывают ему к лапкам пылящую дождевую губку и отпускают птицу лететь, и это их «цепи линия», летящая с вонючей бомбой, огненной бомбой. И они кричат и вопят и делают вид, будто боятся своей «цепи линии» и ее пылящей дождевой губки-бомбы, они забираются в кусты, прячутся от уничтожающего взрыва.
Затем, вволю наигравшись в свои детские игры, они бросают шесты или ольховые дубинки, вылезают из кустов, собираются на солнышке вокруг Виллу и упрашивают:
— Расскажи о войне!
И Виллу рассказывает. Рассказывает так, как он понимает войну, как он представляет ее наяву и во сне.
Он говорит об огненных бомбах, которые среди ночи, сверкая, со свистом рассекают черное небо; рассказывает о грохоте тяжелых колес по каменным дорогам; он утверждает, что «цепи линия» прилетела, словно большая стрекоза, и что она больше, чем соседский свирепый бык, и даже больше, чем длинная скирда. Она огромная, как часовня, как церковь, только без шпиля, а вместо шпиля у нее хвост, как у трясогузки или сороки. И хвостом она махала, ловила ветер, гребла, словно большим веслом, словно мельничным крылом, и шуршала, как старый еж, свертывающийся в клубок. Он, Виллу, смотрел, раскрыв рот, и видел: «цепи линия» опускается, распластывает крылья, как коршун, как большой орел, как огромный орел, и опускается все ниже, все ниже. Виллу пугается, сердце у него начинает отчаянно колотиться, мурашки бегут по всему телу, и он ложится между кочек, среди багульника и голубики, продолжая глядеть не отрывая глаз. Вскоре «цепи линия» уже так близко, что Виллу больше не смеет смотреть, он зажмуривается, затыкает пальцами уши, потому что боится взрыва, такого грохота на весь мир, какого еще он никогда не слыхал. Так он лежит, дрожа, между кочек, пока не перестает слышать шипение «цепи линии». Тогда он открывает глаза и даже чуть приподнимает голову и подсматривает из-за стеблей голубики: «цепи линия» приземлилась на поляне у края болота. И хвост ее так близко, что можно дотянуться и потрогать рукой. Но на это Виллу не решается. Палкой, пожалуй, он еще бы осмелился, но он без палки. И пока он так смотрит, из «цепи линии» выходят трое мужчин в касках и с большими навыкате глазами. Пыхтя, они тащат какую-то тяжелую вещь и прячут ее под раскидистой сосной во мху.
