— В том-то и дело, что чистокровный. Российским многонационалам нужен полукровка-русоед на посту руководителя. И ещё, ты, Петя, хоть и русский, а с немецкой педантичностью записываешь расходы на нужды населения.
— Это преступление?
— Вот именно эти записи тебе предъявят в качестве обвинения в суде. Мотовилихинская нефтебаза кому принадлежит?
— А чёрт его знает!
— Очень корректный ответ для священника! Вот тебя и обвинят в краже нефти для нефтеперегонного заводика, где мы получаем бензин, растворители и моторное масло. Газ, которым ты отапливаешь дома, ты берёшь из подземного хранилища, которое наверняка принадлежит харьковскому газовому месторождению. Нефть у тебя мозырская.
— Согласен, беру чужое, но бесхозное, для людей же!
— Этим никто не проникнется. Мы живём на землях, у которых когда-то был хозяин. Где-то остались документы. Это захват чужой территории, согласно международному праву. Тебя посадят, дай только капитализму вернуться.
— За мной криминала нет.
— Самое криминальное — ты чеканишь свою монету, которая ходит за пределами Полесья у лесовиков.
— Медный рубль!
— А хоть и деревянный. Валюта — прерогатива государства, а мы всего лишь Полесский край. К тому же мы против государственной формы правление с легитимным насилием карательных органов. У нас сообщество самоуправляемых общин. Ты уже наработал себе на пожизненное заключение по российскому законодательству, это ещё не считая "русской статьи".
— И к чему ты меня смущаешь?
— Бежать тебе надо, Петя! Я кто? Агроном, директор сельхозучилища, которое мы назвали Академией наук. Как повелося от века вовеки — полешуки мы, а не человеки. С меня как с гуся вода. А ты — владыка церковный, на пустом месте обжитое пространство обустроил. Людям надежду подарил, накормил, одел, но чужого в карман не положил. Чиновники из многонациональной России такого не прощают. Уйди странником в любой монастырь, а не найдёшь монастыря, так построй в глуши на болотах Петрову пустынь, прими постриг и смени имя на монашеское. Тебя там и с собаками не сыщут до самой смерти.
— Я один остался на посту на подземной базе. И этого поста тоже не покину. Главное, посёлки и деревни вечерами гудят от игрищ молодёжи. Школы переполнены. Роддомов не хватает. Род русский не перевёлся пока. Хочу, чтобы бабы почаще рожали и деток послаще кормили. Вот что для меня главное.
У митрополита Петра защемило в левом виске — вызов на связь. Он надел непроницаемые чёрные очки, чтобы лучше увидеть воображаемое изображение детской рожицы. Последнее изобретение академии связи деда Артёмыча.
— Да, Петенька, помню про твой день рождения. Скоро буду дома, а бабушка… бабушка всегда на меня сердится. Мне не привыкать. — Митрополит снял чёрные очки. — Павло, заглянешь к нам с Манькой в поповку? У внука день рождения. А по пути полюбуемся на новую дамбу.
— Без вопросов.
— Тогда поскакали.
Лошадка сама по себе остановилась у лобного места.
— К завтрашнему постараются успеть? — спросил митрополит.
Павло молча кивнул.
Плотники не стали отвлекаться на их приветствие, а усердно стучали молотками, заменяя подгнившие доски на новые. Рядом стояли две железные клетки с ручными медведями. Их использовали для натаски собак. Не то чтобы медведи особенно наседали на деревни, но дети пугались их в лесу, когда шли по ягоды или грибы. Приходилось время от времени отстреливать самых осмелевших зверей, которые не сторонились человеческого жилья.
За клеткой с медведями простирался огромный вольер — просто огороженный железной сеткой кусок леса с дикими кабанами. Они стали настоящей бедой для полей и огородов, столько их развелось. Кабанятина — не самая вкусная дичина, но в колбасе пополам с жирной свининой она хороша к столу.
Впритык к вольеру с кабанами тянулся куда больший вольер с волками. Их так манил домашний скот, что зимой серый заскакивал с голодухи в катух или хлев, чтобы урвать хоть что-то, пока собаки не налетели. Порой их сбегалось с соседних запустевших краёв столько, что приходилось обучать грибников, ягодников, сборщиков веточного опада и просто любителей прогуляться по лесу охоте на волков, а на прогулку обязали каждого брать с собой карабин.
Если кабаны и медведи были спокойны за свою жизнь — их не убивали при натаске собак, то обучение охоты по волку всегда заканчивалось летальным выстрелом. Волчий вольер был похож на лабиринт. Охотник в конце концов обязательно загонял волка в тупик. Чтобы спасти свою шкуру, серый иногда мог кинуться на охотника. На случай, если обучающийся охоте промажет, рядом с вольером всегда стоял опытный егерь с ружьём, который и добивал зверя в прыжке на человека.
Кабаны спокойно хрумкали жёлуди, медведи дремали в своих клетках на последнем тёплом солнышке. Волки прятались в зарослях кустарника. Только в клетке по другую сторону эшафота бесновалось, выло и орало существо в рванине из мешковины, мало похожее на человека.
— Твой доктор исторических наук так и не перебесился за год?
— Петя, ты меня укоряешь? Когда я принимал голодного беженца из Киева на кафедру истории, это был вменяемый человек.
