Фок немного лукавил — назвать кустарщину производством было чересчур, а патроны переделывали из уже готовых, ибо наладить их изготовление невозможно. В годы войны гильзы могли в арсеналах снаряжать заново из готовых элементов — капсюля, пули, пороха. Но не более, причем медленно и задействовав ручной труд. Так и в партизанских отрядах поступали, а еще раньше, как он знал, в годы гражданской войны. Но только если были капсюля и латунь для пуль, хотя порой от отчаяния использовали и свинец — но тот быстро забивал нарезы в стволе.
Патроны с остроконечными пулями шли для испытаний, ведь в 1908 году их так и так примут на вооружение армии. Однако были нужны и для снайперских винтовок с кустарным диоптрическим прицелом. А небольшая партия для испытаний первого в русской армии ручного пулемета на японском патроне. Вроде РПК должен выйти, с ленточным питанием, но все никак не получалось, хоть об стенку расшибись.
Но то, что опытный образец можно сделать, в том сомнений уже не было. А вот примут его на вооружение или нет после доводки, понятия не имел. Да и производство таких пулеметов для любого отечественного завода затруднительно, как и выпуск японских патронов. А русский патрон не подходил из-за избыточной мощи.
Зато модернизация «мосинки» была уже проведена, на манер карабина образца 1944 года. А ведь он на опыте самой страшной войны изготовлен, только пришел в войска в тот момент, когда магазинные винтовки с вооружения снимать было надобно, наступало время автоматов и самозарядных карабинов. Но здесь данный образец был своего рода «ноу-хау», как сказали бы американцы, один граненый штык на шарнире многого стоил — подобный полковник Гулькевич только в 1916 году изобрести должен.
Но опять же — война это одно, а готовое производство другое, и вряд ли чиновники его согласятся остановить, так и будут гнать три типа винтовок вместо одного, какая уж тут унификация…
— Я надеюсь, господа, что свой долг перед государем-императором Николаем Александровичем, и нашим отечеством, мы все выполним до конца, — Фок обвел взглядом генералов, отчетливо понимая, что впереди его ожидают не просто проблемы, а
Одно хорошо — по отзывам многих «честнейший человек», но при этом наместник отмечал, что с весьма «ограниченными способностями». Но тут ничего не поделаешь — аристократы с титулами и принадлежностью к гвардии всегда имели «резкий старт» по карьерной лестнице, пусть даже при отсутствии дарований. Так что командующий 1-м армейским корпусом, дивизии которого заканчивали сосредоточение в Ляояне, имел куда больше прав на командование 1-й Маньчжурской армией, чем Фок, недавно получивший чин генерал-лейтенанта.
Второй был тоже импозантной фигурой — тоже барон и генерал от кавалерии, Александр Александрович Бильдерлинг, понятное дело, что с приставкой «фон», которую русские по обыкновению опускали. Вся служба командующего 17-м армейским корпусом прошла в штабах, и при этом известность получил общественной деятельностью, организацией географических путешествий и плодотворной работой акварельного живописца, автора нескольких архитектурных проектов. А также организатора музея замечательного русского поэта М. Ю. Лермонтова.
Командующий 10-м армейским корпусом генерал-лейтенант Случевский был его ровесником, но чин получил в те времена, когда сам Фок был полковником. И глядел на него весьма недовольно, и Александр Викторович сделал вывод, что и этот будет вставлять, образно выражаясь, «палки в колеса». Так что и с этим, как в поговорке, «каши не сваришь» — вывод напрашивался само собой.
А вот командующие Сибирскими армейскими корпусами выглядели совсем иначе, и в двух он был полностью уверен. На его стороне был вкусивший первую победу в своей карьере генерал-лейтенант Зарубаев, командующий 4-м Сибирским армейским корпусом. С беленьким крестиком, на колодке с черно-оранжевыми полосками, на кителе, полученным за нанесение поражения армии Нодзу на Ляохе. А вот если бы разгромил самураев на плацдарме — то был бы также усыпан наградами, как сидящей рядом с ним Кондратенко, с таким же крестом на кителе, и ждущий повышения в чине, за победу при Дагушане.
