— Провались ты, — посоветовал ей Мондрагон, — вместе со своей камерой… Подписание контракта откладывается, — сообщил он потухшему экрану видеофона, — по причине отсутствия пишущих средств. Так и передай своему боссу.
Он залпом выпил содержимое бокала и проделал с ним то же, что и с предыдущим, — швырнул в угол. На этот раз ковер ответил приглушенным звоном — бокалы нашли друг друга.
— Sic transit glona mundi1(Так проходит земная слава (лат.), — горько сказал Сантьяго. — Вот сдохну — и что после меня останется? “Белая Заря”? Осколки разбитых стаканов? Километр кишок с дерьмом?..
Все эти вопросы, разумеется, остались без ответа — виртуальный секретарь отвечал, только если его называли по имени, а отражение самого Сантьяго в вогнутой панели видеофона не обладало ни сознанием, ни свободой воли. Поэтому Мондрагону пришлось совершить героическое усилие, встать и вновь добраться до бара. Не то чтобы ему очень хотелось пить, просто не пить было никак невозможно.
Тем не менее Иван Кондратьев, постучавший в дверь, как и было велено, без двадцати семь, обнаружил приемного отца одетым для клубной вечеринки, чисто выбритым и благоухающим невероятно сложным японским ароматом, очень модным в этом сезоне. Мондрагон выглядел почти трезвым, разве что взгляд его изредка стремился расфокусироваться.
— Мы идем в “Петр Первый”, — заявил он, медленно и тщательно выговаривая слова. — Идем, запомни. Не едем… не летим на вингере… мы идем пешком. Внимательно знакомимся с вечерней жизнью города.
— Чего с ней знакомиться? — удивился Иван. — Жизнь как жизнь… Народу на улицах полно, не протолкнуться. Пол-России в Москву съехалось, чего удивляться-то…
Мондрагон задумался, но ненадолго.
— Писатель должен изучать жизнь, — упрямо повторил он. — Поэтому мы пойдем пешком. Ты знаешь дорогу?
— Да знаю, — Иван пожал плечами. — Тут идти-то пять кварталов, а можно по набережной — еще быстрее. Портье мне все объяснил, толковые тут слуги, в гостинице-то.
— Отлично, — сказал Сантьяго. — Мы пойдем по набережной. Возьми, пожалуйста, мой кейс… нет, он сам мне не нужен… там где-то должны валяться деньги… да, такая толстая пачка… Что, это все? Странно, странно… Ну ладно, все лучше, чем ничего. Вперед, мой добрый друг, нас ждут великие дела!
Сидя у Альгари, Дана пыталась связаться с Фробифишером. Пока шустрые мальчики с серебристой литерой “А” на голубых шапочках запаковывали ее покупки и складывали их в вингер, Дана методично перебирала все известные ей каналы связи, включая совершенно секретные, — с нулевым результатом. Сюзан, секретарь нью-йоркского офиса, сказала, что не получала никакой информации о местонахождении босса с десяти утра, когда он звонил из Вашингтона. В Вашингтоне Дик Хэллоуэй, младший партнер Стэна Фишера, с которым должен был встречаться сегодня Роберт, подтвердил, что встреча состоялась и продолжалась до половины первого, после чего Фробифишера он больше не видел. Дуглас Харт, старший сегодняшней смены личной охраны, был зол как черт, поскольку Фробифишер оставил его с тремя телохранителями в отеле “Регонда” с приказом дожидаться последующих распоряжений, отправился к Фишеру и исчез. “Тревожный шарик”, впрочем, оставался девственно-белым, так что ничего плохого со спецпредставителем Совета Наций явно не происходило; просто он в очередной раз решил погулять сам по себе, что, по мнению Харта, в наши безумные времена было равносильно самоубийству. Личный номер Фробифишера не отвечал; немного подумав, Дана набрала личный код его помощника по связям с общественностью Карпентера. Карпентера она недолюбливала, считая самовлюбленным занудой, но в такой ситуации выбирать не приходилось. Включился автоответчик: “Привет, вы слышите голос фила Карпентера. Самого фила сейчас нет. Если вы уверены, что вам есть что сказать Филу…” — Дана дала отбой.
Что ж, тем лучше. У нее, по крайней мере, будет время все взвесить и выстроить свою линию поведения. Операция “Сюрприз для босса” не отменялась, а лишь откладывалась, что давало возможность продумать тактический план — место, время, направление главного удара. Если бы знать, куда отправится Фробифишер вечером…
