Но Сантьяго остановился – не сразу, но тоже не в самый подходящий момент. Это случилось, когда Катя, запрокинув в изнеможении голову, на минуту перестала кричать и в мгновенно повисшую над террасой тишину ворвались совсем другие звуки. Откуда-то снизу, со двора, доносились тяжелые хлесткие удары и сдавленное рычание, как будто великан охаживал огромным кнутом стаю волков. Мондрагон почувствовал, как вверх по позвоночнику поднимается холодная волна животного страха. И остановился.
– Сволочь, – сказала Катя. – Сволочь испанская... Такой кайф сломал...
– Катя, – Сантьяго лихорадочно искал шорты, в которые переоделся перед завтраком, – твой брат хочет до смерти забить невинного человека. Я не верил ему, думал, что он шутит... Ты слышишь – его убивают!
– Кого? – презрительно спросила Катя.
– Мальчика... Ивана.. Мы встретили его в лесу... я увидел... к несчастью... Он был с арбалетом, выслеживал пуму... такую большую дикую кошку с кисточками на ушах...
– Рысь?
– Да-да, рысь! Твой брат сказал, что он нарушил сразу очень много законов и должен быть наказан. Он сказал, что мальчик, наверное, хотел убить его или меня... Это же бред, бред, ты понимаешь?
Катя приподнялась на локтях и внимательно посмотрела на мужа. Звуки ударов, доносившиеся со двора, стали более вязкими, как будто великан бил теперь кулаком в огромную кадушку с тестом.
– Допустим, понимаю. Ну вожжа ему под хвост попала, ну бывает. Перепил вчера, головка бо-бо. Не повезло мальчику...
– Но его же могут убить! – закричал Мондрагон.
– Могут, – согласилась Катя. – Запросто. И что теперь?
Сантьяго показалось, что он играет роль в пьесе Ионеско или Беккета. Его мозг отказывался воспринимать реальность происходящего. В той жизни, которой он жил до сих пор, человека нельзя было убить безнаказанно. Даже парию, даже урода, которому не место среди цивилизованных людей, разрешалось лишь сдать представителям Службы генетического контроля для последующей депортации за Стену. Иван Кондратьев не был генетическим уродом. Вся его неполноценность заключалась в том, что он, как и его родители, принадлежал Антону Сомову. Когда-то давным-давно, несколько десятилетий тому назад, окончательно разоренные и доведенные до полного истощения физических и духовных сил бездарной и преступной властью русские крестьяне оказались перед страшным выбором – погибнуть или перейти под защиту новых хозяев умирающей, разваливающейся на куски страны Тогда-то и сложилась система нового крепостничества, представлявшая собой сплетение хитроумных юридических уловок, привязывающих человека к земле, а через землю – к ее владельцу, и опиравшаяся, как все действенные экономические системы в России, на единственное незыблемое здесь право – право кулака. Пока крестьянин обрабатывал землю, принадлежащую его хозяину, он был сыт, одет и защищен от посягательств всевозможных криминальных банд, расплодившихся на просторах бывшей великой империи.
Все это Мондрагон знал давно. Перед приездом в протекторат он не поленился и приобрел несколько обучающих программ по истории России, да и разговоры с Сомовым и его друзьями дали ему много больше, чем мог узнать простой любопытствующий турист. Мондрагон даже одобрял эту странную систему, позволявшую истинным хозяевам земли опекать принадлежавших им крестьян и оберегать их от действительно страшных угроз – например, от программ санации. Поскольку государственность протектората давно уже превратилась в фикцию, судьбы его свободных граждан находились полностью в распоряжении Службы генетического контроля. Ни бессильное правительство, ни малочисленные правозащитные организации были не в состоянии противостоять СГК, за какие-то десять лет отправившей за Периметр около трети населения европейской России. Но на границах частных землевладений полномочия СГК заканчивались. Мощное лобби, защищавшее интересы помещиков протектората в Совете Наций, воздвигло на пути почти всевластной конторы непреодолимый барьер из всевозможных законных и подзаконных актов, нарушать которые выходило себе дороже. Только поэтому, как неоднократно говорил Мондрагону Сомов, русские сумели выжить в период этнических и генетических чисток сороковых годов. Из больших славянских народов это не удалось почти никому.
Но цена за спасение нации оказалась слишком высокой.
