Это было тем более обидно, что роман, задуманный еще в Конаково, двигался вперед довольно споро. Через два месяца после трагической гибели юного Тедди в поместье Мэйфлауэра появляется проповедник, несущий в мир Слово Хьюстонского Пророка. Ему около тридцати лет, но повидать он, судя по всему, успел немало. Проповедник суров, аскетичен и беспощаден к слабостям. Само его появление в усадьбе одного из видных функционеров Белого Возрождения не может не настораживать – Мэйфлауэр начинает подозревать в нем эмиссара Инквизиции. У патриарха хватает врагов в высших сферах, способных натравить на него сторожевых псов Пророка. Но предпринять он ничего не может – проповедники вольны в своих перемещениях и никто не вправе запретить им бороться за чистоту веры. Единственное, что в силах Мэйфлауэра, – осторожно создать вокруг проповедника невидимую и непроницаемую стену, внушив обитателям поместья, что беседы с чужаком не пойдут им на пользу. Мало-помалу проповедник оказывается в изоляции; его стараются избегать; исключение составляет сам Мэйфлауэр, ведущий с ним длинные беседы о целях и принципах Белого Возрождения. Основной смысл этих бесед – понять, кто стоит за спиной незваного гостя; эта же задача стоит перед людьми Мэйфлауэра в Вашингтоне и Хьюстоне. Но все усилия тщетны: активность агентуры Мэйфлауэра только раздражает Святую Церковь. Тем временем проповедник встречает Глорию у склепа, в котором покоится прах погибшего автогонщика. Девушка пытается убежать, но он удерживает ее. Их разговор над погребальной урной. Слезы Глории. Проповедник говорит о грехе предательства. Отчаяние. Она на коленях вымаливает у него снисхождение. Но проповедник неумолим. Он разворачивается и уходит, оставив ее в слезах у подножия склепа.
Этот разговор доставил Сантьяго особенно много хлопот. Следовало написать его так, чтобы у подавляющего большинства домохозяек (45 процентов активной читательской аудитории) слезы текли ручьем, так же, как у Глории. Мужчины, напротив, должны были ассоциировать себя с проповедником, у ног которого рыдала бедная Глория. Правильное конструирование сцены, по подсчетам виртуального секретаря, давало более чем восьмидесятипроцентную вероятность сильной реакции сопереживания со стороны читателей, склонных к идеализации образа доминирующего мужчины. На таких сценах (их количество редко превышало десяток) держался весь текст, и ради них стоило постараться. На разговор у склепа Сантьяго убил два дня. Он как раз занимался окончательной шлифовкой деталей, когда по внутренней сети отеля его вызвал Сомов.
Канал Мондрагона был заблокирован стандартным предупреждением: «Не беспокоить. Работаю!» Чтобы проигнорировать предупреждение и связаться с Сантьяго по внутренней сети, Сомову требовались веские основания, и Мондрагон решил принять вызов.
– Санек, – закричал Сомов, когда Сантьяго подтвердил получение вызова, – с тебя шампанское и девочки! Дали твоему байстрюку В-10!
Мондрагон щелчком отключил виртуального секретаря, проигрывавшего сцену у склепа в трехмерной голографической проекции, и схватил стоявший на низком эбеновом столике стакан с «отверткой».
– Великолепно! Паспорт у тебя?
На экране видеофона появилась голубоватая мерцающая карточка – генетический паспорт международного образца. Сомов махал ею перед камерой.
– Вот он, твой паспорт! Но хрен ты его получишь, пока не проставишься как положено. Понял, Дон Кишот Ламанчский?
– Нет проблем. – Сантьяго машинально прикинул, сколько наличных у него с собой – карточку забрала утром Катя. – Где гуляем?
– Слушай и запоминай – столик заказан в «Петре Первом», это от тебя в трех кварталах. Заказ сделан на семь вечера, у тебя еще масса времени, чтобы подготовиться. Вингер не бери, там идти всего ничего. Катька дома?
– В клубе, – сказал Мондрагон, надеясь, что это правда. – Позвонить ей?
– Не смеши меня, Саня. В Тулу со своим самоваром? Ивана вот возьми. Развлечет нас чем-нибудь... Где он, кстати?
– В Саду, обучается английскому... или монстров истребляет. У него и то, и то хорошо получается.
– Все, – сказал Сомов, оборачиваясь к кому-то, находящемуся вне поля зрения камеры, – заканчиваю уже... Значит, договорились – в семь в «Петре». Обнимаю.
Он отключился. Сантьяго допил «отвертку», швырнул пустой стакан в угол – мягкий ковер поглотил звук удара.
– Иван Кондратьев, – приказал он информблоку, – визуальный канал.
