Собраны были все брошенные противником штуцера и патроны к ним. Наутро нашлись охотники, которые ныряли в воду и смотрели, где же утопленные ружья. Некоторые доставали штуцера, а один – офицерскую саблю, выброшенную в воду вместе с сумкой и мундиром.
С утра съезжались вдовы и дети убитых из деревень Коряки и Авача. Всюду слышались рыдания, вопли.
Маркешка стоял на часах у лагеря. Сегодня баркасы с убитыми пошли от фрегатов в Тарью.
На вражеской эскадре спозаранку стук – починяются. У нас к вечеру под Никольской сопкой вырос огромный холм братской могилы.
Прапорщик Николай Можайский со своими матросами строит новую батарею на седловине. Инженеров нет, оба ранены, отлеживаются.
На другой день опять похороны, умерли люди в лазаретах. Мальчишка жив.
Завойко ходил по укреплениям, ободрял людей как мог. Матросы работали, но уверяли, что больше приступа не будет. Особенно уверял в этом всех Халитов. Завойко велел раненых уводить в тайгу на заимку.
«Это уж не война, а ад», – думал Маркешка.
На четвертый день утром на эскадре подняли паруса, и один за другим корабли стали уходить в ворота.
– Не стрелять! – приказал Завойко. – Пусть спокойно уходят…
В городе молебен. Завойко снова держал речь. На другой день похоронили князя Максутова.
Заговорили про награды. Но про Маркешку никто не вспомнил. Он и сам стал думать, что не он попал в адмиральский фрегат. Всегда, что бы он ни сделал, считалось пустяком. Единственно, чем он горд и что люди за ним признавали, это ружья, которые он умел делать. Маркешка и не желал, чтобы его наградили, хотя его выстрел возвестил врагу близкий разгром. Маркешка признавал свое значение ничтожным и был счастлив, как каждый, кто сегодня жив и рад исходу дела: «Да и кто я? Гуран и гуран! Все мы гураны!»
Спорят, кто отличился, кто убил, кто попал во фрегат. Да не все равно кто? Сейчас уж, право, все равно. Горы мертвых и своих и чужих… А врагу не удалось… Так думал Маркешка, глядя вслед уходившим кораблям.
Завойко хвалил аврорцев и говорил их капитану, лысому толстяку, которому и в бою ничего не сделалось, что напишет государю и попросит всем наград.
Маркешка даже прослезился. Алексей тоже доволен. Аврорцы – ребята видные и бывалые, им стоит дать награды! Они помогли. На сопке уже было совсем плохо, как они набежали и вызволили из беды.
Забайкальцы восторгались. Но об их геройстве Завойко не упомянул ни в одном из рапортов. Он сделал это из своих соображений. Во-первых, потому что они плыли по Амуру, который открыт Невельским, и прислал их Муравьев, которого он терпеть не может. И еще много разных соображений.
В порт вошло судно. Пришло известие, что война объявлена.
Завойко собрал народ, построил войска и зачитал высочайший императорский указ о том, что начинается война против англичан и французов. Опять служили молебен.
– Поздно же сюда вести доходят, – говорили солдаты.
– Уж мы отвоевались! А бумага только что пришла.
– Что было бы, братцы, если бы мы ждали этого указа, – говорил Завойко, – и не думали сами, что война началась. А мы начали готовиться уже давно!
– Вот был расчет Муравьева, – говорил жене Завойко, – победить врага эскадрой и войском на устье Амура, для чего он и собрал все корабли и тысячи людей. И он требовал туда «Аврору». Расчет был таков, что лучше нельзя. А Невельской тянул на юг и говорил, что все решится там. Путятин тоже все рассчитал, что он благословит Японию и займет всю Азию православным крестом. Так они решали великие проблемы, а судьба сложилась так, что победил Завойко. Те враги, что так громко кричали «ура!», когда пал наш герой князь Максутов, теперь плетутся битые! И как они дойдут и куда – неизвестно.
Юлия Егоровна в трауре. В трауре и другие женщины, жены чиновников и офицеров… От пленных узнали, что эскадра должна идти в Сан-Франциско… Завойко думал, что к весне надо опять все укреплять. Пока придется переписывать начисто рапорты в Петербург, к губернатору.
Кажется, что тут конец света и что дальше уже некуда плыть. Душой овладевает чувство, какое, вероятно, испытывал Одиссей, когда плавал по незнакомому морю и смутно предчувствовал встречи с необыкновенными существами.
В лимане Амура при ясном небе разыгрался шторм. «Паллада» всей своей тяжестью, глухо, но с силой ударилась о песок. Никто не ожидал, и ветер, казалось, не так крепок. Затрещали переборки, захлопали дверцы кают, раздались свистки дудок, загремели крики в рупор, по трапам люди посыпались на палубу как из муравейника. Новый удар. Угрожающе заскрипели мачты.
Гончаров с отцом Аввакумом перебежали к другому борту, поглядывая вверх.
– Каково, Иван Александрович? – спрашивает барон Криднер.
