Бошняк направился к себе. Гаврилова не было. Несмотря на болезнь, он взял ружье и, видимо, опять поплелся за счастьем — стрелять ворон. Постели на деревянных досках свернуты. Солнце светило сквозь стекло. Николай Константинович присел за стол. «Получил ли мое письмо Невельской? Доехал ли Орлов?» — думал он. Хотелось что-то делать, чем-то помочь людям, но чем?
В двери появился Подобин.
— Что такое?
— Сушков помер, ваше благородие. Обмыли его и вынесли.
Бошняк был религиозен и суеверен, но в эти дни часто думал, что, если бы бог существовал, он не допустил бы всего этого. Странно как-то видеть величественную бухту, снега которой сверкают на солнце, торжественный лес на суровых и спокойных гранитных скалах, огромное чистое небо, а среди этой здоровой, чистой, девственной природы мучается маленькая кучка людей, словно рок над нею тяготеет.
«Не я ли виноват? — задумывался он. — Все, с кем мне приходилось соприкасаться, страдают и рано или поздно гибнут. Я это и прежде замечал. Неужели… Может быть, хорошо, что я от Невельских уехал… Господи, пощади его и Екатерину Ивановну! Странно, очень странно, вот на «Николае» есть все, а люди умирают. Неужели и это из-за меня? Я сам совершенно здоров, хотя ем мало и день и ночь работаю. Впрочем, возможно, что Буссэ все отобрал нарочно. Это явно… Впрочем… Прочь! Что за мысль! Я не смею поддаваться… Буссэ, конечно, негодяй и подлый шпион. Клинковстрем и так делится всем, сколько может. Кажется, я вспылил с ним напрасно».
За дверью послышался скрип снега и тяжелые размеренные шаги. Бошняк вскочил. Дверь отворилась. Вошел Клинковстрем. При ярком солнечном свете на его лице видны синие пятна.
— Николай Константинович, — сказал этот большой и тяжелый человек, переступая порог и нерешительно, робко протягивая обе руки, как бы не то прося прощения, не то желая обнять Бошняка. — Я ведь понимаю всю тяжесть создавшегося положения, весь ужас его, и я готов… Я согласен поделиться вином. Но только для больных.
— Теперь уж здоровых нет, кроме меня, Подобина да двух казаков. Гаврилов еле ноги волочит, и тот пошел стрелять ворон. Теперь все больны и нельзя делать исключений, — горячо заговорил Бошняк.
— Но пока ведро…
— Я благодарю вас! Но я прошу вас помнить, что потребуется еще. Напоминаю об этом как начальник поста! — вдруг резко сказал он. — При всем моем глубоком к вам уважении я, если мне будет нужно, потребую от вас. Я не могу согласиться, когда люди мрут у меня на руках, делать какие-то смешные разграничения и беречь ваши запасы только потому, что они принадлежат Компании. Долг человеческий…
Клинковстрем слушал молча и покорно. Он все это знал сам. Чуть заметный румянец слабо оживил его бледные щеки. Бошняк умолк.
— Можно ли мне к вам переехать, Николай Константинович? — вдруг спросил Клинковстрем.
— Конечно! — воскликнул тот по-детски восторженно. — Вы же знаете, что я буду очень, очень рад! И все будут рады!
Бошняк только сейчас заметил, что капитан «Николая» едва держится на ногах.
Опять неприятная мысль пришла Николаю Константиновичу. Он остро взглянул в глаза Клинковстрему, как бы что-то вспомнив. Клинковстрему так тяжело, что он не придал значения взгляду.
«А что, если и с ним что-нибудь случится? — подумал Бошняк. Неприятная мысль эта отравляла всю радость. — Очень может быть, что это возмездие». Бошняк с детства стыдился, что один из его близких был шпионом, подосланным в среду декабристов.
Заболевший Клинковстрем остался на берегу. Матросы перенесли его вещи. На другой день умерли двое: казак и матрос с «Николая». Двое финнов, взмахивая ломами, долбили на мысу мерзлую землю. К вечеру там прибавилось еще два креста.
По трапу с «Николая» скатили бочку. Но это было не вино, а солонина. На бочке надписи по-немецки. Куплена в Гамбурге. Бошняк и Подобин разбивали бочку.
— Что он так скупится вином? — говорил Подобин.
Возвратившись домой, Бошняк вымыл руки под рукомойником и сказал, вытирая их полотенцем и обращаясь к лежавшему на койке больному Гаврилову:
— Возим солонину из Гамбурга! Как наша Компания заботится о процветании колоний на Тихом океане!
— Да что солонину! Все продукты берут в немецких портах! — заметил Гаврилов.
— И с немецкими продуктами идем открывать и благодетельствовать Японию. Вот наша политика — наплюй на своих!
Клинковстрем лежал на спине, закрыв глаза, и не возражал. Он не был офицером флота, как другие капитаны компанейских судов. Он давно служил в Компании, он наемный шкипер. Но он честно служит. Он привык исполнять и слушаться приказаний правления. Он вообще привык исполнять приказания. Офицеры вот говорят, что дурно покупать мясо в Гамбурге. Ведь он брал продукты там, где ему было приказано и где вообще их брали все суда. Что бы делали мы, если бы не запаслись в Гамбурге? Зачем это самолюбие сейчас? Будет время, и все тут будет свое. Клинковстрем верил в это. Но сейчас надо считаться с обстоятельствами.
