— Извините, господин начальник: власть, это сила. Ей некогда думать о справедливости. Если начать думать об этом вопросе, пожалуй, ум за разум зайдет. Коли вы нас защитите, вот и будет хорошо. А то приходит Грудов и свои сказки рассказывает, да скотину забирает. И скажу я вам прямо, хоть самого его не видал: все говорят о нем, и надничары — вплоть до самых богатейших чурбаджей, — вы хоть казните меня, все до одного говорят: хороший, справедливый человек. Только все равно, никому ненужный, как бельмо у всех на глазу, и даже сами коммунисты о нем в городе говорят: он не наш, потому что мы против таких неорганизованных восстаний. Видно, еще немного придется потерпеть. Упадет снег на горы, тогда вы их голой рукой переловите. А справедливость — где она. Об ней надо, пожалуй, итти на исповедь к попу слушать. Верно я сказал, господин начальник?
— Пожалуй, что и так, — ответил Тодор, — отправляйся-ка в Общинское управление, и скажи, чтобы приготовили хлеб, табак и пули.
— Извиняюсь, — сказал крестьянин. — Как я сам состою членом трехчленной комиссии, то позволяю себе довести до вашего сведения, что у нас сейчас уже в деревне работают, как и вы, из города.
Тодор расспросил, где они остановились, и узнал, что отряд расположился в корчмах.
— Мне надо встретиться с ними, — сказал он.
Отряд был значительный — около 100 человек.
Крестьянин продолжал болтать:
— С ними два сыщика, которые знают Грудова в лицо.
Тодор сообразил, что это и есть, вероятно, те двое, которые давно уже его ищут со специальным поручением его убить. Его собственный отряд состоял всего из 10 человек.
— Отступать нельзя, — сказал он Кариотину. — Иначе станет в деревне известно, что приходил сам Грудов и бежал,
— Отступать нельзя, — решил и Кариотин.
Отряд разбили на две части, каждая по 5 человек и двинулись к корчмам. Приготовили ручные гранаты. Все солдаты сидели в одной корчме. Подкрались к окнам и со всех сторон дали дружный залп. Потом в дверь и окна бросили гранаты. Опустошение, вероятно, было ужасное. В корчме потух свет и раздались стоны. Остальное происходило во мраке. Тодор первым вошел в дымящиеся развалины.
— Сдавайтесь! — крикнул он. — Мы — политический отряд.
У порога толпились темные фигуры, просившие пощады.
— Выходи по одному. Кариотин! — крикнул он. — Обыскивай!
Ему ответил глухой голос с земли:
— Товарищ Грудов, я ранен.
Тодор бросился к нему. Кариотин стонал, держась за живот.
— Кажется, кончено, — сказал он, скрежеща зубами. — Тодоре, возьми меня отсюда.
Он замолчал. Из корчмы вышло около 30 человек с поднятыми вверх руками.
— Возьмите раненого, — скомандовал Тодор своим, — и ведите арестованных за мной.
Он подхватил Кариотина за плечи и быстрым шагом двинулся прочь от корчмы. Кариотин был недвижим.
— Вырвало живот… осколком гранаты, — сказал кто-то.
— Как это случилось? — спрашивал Тодор.
Кариотин был ему как брат… больше брата. Он глотал слезы.
На краю деревни он в бешенстве остановился и подскочил к арестованным.
— Пострелять вас, как собак. Почему подняли оружие.
— Мы — люди подневольные, — сказал один голос.
— Почему не идете в четы?
— Мы согласны, хоть сейчас, — ответили голоса наперебой. — Мы не стали бы в вас стрелять. В армии многие на вашей стороне.
— Собаки! — крикнул Тодор. — Винтовки у вас в руках, а горы везде, Тупорылые свиньи, вам нужна горячая каша с салом. Не двигаться с места и ждать приказа.
— Вперед, товарищи, — скомандовал он отряду и двинулся вперед по дороге. Он утешал себя мыслью, что, может-быть, сыщики среди прочих попали под ружейный залп. В первый раз он уходил, не докончив дела.
Уже версты три прошли бегом по дороге, добираясь до леса. Оставалось еще столько же. Вдруг Кариотин простонал:
— Тодоре… Кончено… Вам надо уходить… Опустите меня…
Его положили на дорогу.
— Нет, не здесь… к краю…
Просьба его была исполнена.
— Отхожу, Тодоре, — сказал он неожиданно ясным и твердым голосом. — Братья, сходите к моей жене и деткам… Скажите: помер отец… Чтобы стояли за народ… А теперь не надо… Прощайте… Отойдите… Надо сказать Грудову…
Когда они отошли, он взял Тодора за руку и потянул к себе.
— Тодоре, еще промучусь, а если надо уходить, так не бросай меня. Не хочу достаться в их руки… От собственной неосторожности… Все дело расстроил. Прости, Тодоре…
Тодор утешал его.
— Не то… со мной никуда уже… Теперь прошу меня прикончить…
— Молчи, — крикнул Тодор. — До лесу близко…
— Нельзя… Они ищут твоей головы. Беги Тодоре… Кончай со мной скорей…
Тодора охватило волнение. Кариотин приподнялся на локте.
— Требую, — сказал он твердо, — Не хочешь, скажу товарищам…
Потом, схватив Тодора за руку, опять пригнул его к себе:
— Уйдешь, Тодоре.
— Куда?
— Знаешь куда. Иди, Тодоре. Как упадет снег. Вернешься, приходи на могилу. Иди… Передай поклон тем, которые… в Советах… всему миру… Скажи: и Кариотин тоже… Вынимай револьвер… Худо мне… Приказываю…
В отдалении, со стороны деревни, послышались выстрелы.
Тодор обнял умирающего, нашел его губы.
— Прощай, Андон. Исполню все твои заветы. Правда придет, Андон. Слышишь. Спи мирно.
