На следующий день повозки с грузом отправились в путь. Ездовыми были Клим Варивончик, Анюта Жуковская ее брат Павлик, и еще один паренек. Замыкал колонну уполномоченный по заготовкам Ачаповский. Спокойно проехали километров десять, проехали и миновали Рудицу и углубились в Гресский лес, как называли у нас в то время лесной массив на юго-запад от Селецка. У Горелого моста с горки в лесу выходят восемь человек военных в шинелях и один в тужурке-кожанке. Старший говорит: — продовольствие заберем, а лошадей вернем, враг его не выращивал.
— Как же мы отчитаемся? — спрашивает Ачаповский. — Надо убежать, — подсказывает Жуковская единственный, как ей казалось выход из такого положения.
— Бежать не надо, — успокаивает командир, — выдадим документы, на повозках и вернетесь. Будет все, как положено. Садитесь на пеньки и отдыхайте.
— Мы поделимся и обедами — предложил Ачаповский и передал часть своих запасов красноармейцам. Так поступили и другие.
Повозки скрылись в густом ельнике. Ездовые расположились на полянке и принялись закусывать. Если выдадут документ, чего же бояться, — произнес уполномоченный по заготовкам.
Долго не пришлось ждать. Вскоре наши подводы показались из леса. Лошади шли легко, продовольствие был выгружено. Извозчикам был вручен документ, и что удивительно — на нем стояла круглая гербовая печать. Оккупационным властям документ объяснял по какой причине задержан обоз с продовольствием. Особенно запомнилось Ачаповскому выражение: «свиньям» продукты не допущены… — Видимо хотели немцы скормить скоту нашу отборную картошку и зерно? — вставила свое мнение его жена Тэкля, когда Ачаповский сорок лет спустя вспоминал это событие.
— Не это имелось в виду. Ничего ты не понимаешь, — злился Ачаповский. — Дальше в документ следовало: … не допущены потому, что они выращены трудолюбивыми руками нашего народа, а непрошеные фашисты, как свиньи ворвались на нашу землю, поганят ее своим свиным рылом, топчут посевы и огороды, снарядами и бомбами разрушают города и села, убивают и грабят невинных людей…
— Красноармейцы еще спросили, есть ли в колхозе пшеница и намерены ли ее сдавать. — Не сеяли, — ответил растерянный Ачаповский.
— Все свободны, можете уезжать, счастливого пути, сказал старший в тужурке и добавил, — не беспокоитесь, бумага все объясняет.
Пустой обоз повернул назад, статная гнедая кобыла Ачаповского замыкала его. Через час и Селецк. «Документ» отдали старосте Писарику. Многое было написано на лице у него в этот миг: страх и недоумение, лютая злоба за неудавшуюся поставку в угоду так почитаемым оккупационным властям.
— А еще такую лошадь я тебе выдал при разделе колхоза, — с упреком выдохнул Писарик, представляя разъяренные лица правителей Гресска: Душевского и Лидермана.
— Что я мог сделать, их был целый отряд, вооружены до зубов, может и пушки есть, — оправдывался Ачаповский и наводил еще большего жару на Писарика.
Этот ставленник оккупантов полагал, что дела у них пойдут как по маслу, ан нет, не тут-то было. Этот пример говорил четко и ясно, что добро народное можно сдавать только своему государству, только советским людям.
Ужас и страх заглядывал к нему в душу. Что стоит красноармейцам, этим лесным «бандитам» прийти к нему ночью в Селецк? Спросят по всей строгости. Их ведь там полный лес кишит. Запасаются к зиме. Держаться видать думают долго, если столько продовольствия реквизировали. Срочно доложить Илясову. Этот военный; бывший красноармеец, а сейчас полицию возглавляет. Он знает, как по-военному разговаривать со своими собратьями. Доложит кому надо, каратели прочешут лес, иначе головы не сносить…
Озверелый Илясов не мог простить уполномоченному повверенной ему волости. Брань сопровождалась зуботычинами, нагайка свистела в воздухе и опускалась ему на плечи.
— Мало того, что пять тонн картофеля и зерна завез партизанам, так еще и обедами их накормил, — выходил из себя начальник полиции и бил почему-то больше за обеды, чем за картофель.
Красноречивый документ красноармейцев-окруженцев с круглой гербовой печатью говорил, что советская власть живет и действует. И это тогда, когда могучая Германия почти уже правит всем миром. А тут в лесу, в глубоком тылу ревизуют законные поставки и кто: недобитые красноармейцы.
Сначала Илясов хотел порвать на мелкие клочья этот вызывающий листок, но потом одумался, затих, стал что-то соображать. Порвать, так не поверят. Срочно доложить Лидерману, сообщить Душевскому и Купе.
«Поднять на ноги карателей, сил у них больше, чем у меня в Селецке — Лихорадочно думал предатель Илясов. — Сегодня отняли мои поставки, завтра придут к ним, за стол сядут. Лес до самого Гресска тянется…»
Попробовал звонить, но связь плохо работала.
— Возок мне, да коня порезвей с автоматчиками, — прокричал он команду своим подчиненным. Поскакал с докладом в Гресск, но уже другим, окольным путем, в обход Горелого моста, где скопилось «большое войско»…
