— За что же семью уничтожать? За то, что мы избрали ее мужа председателем колхоза и сельсовета? Так ведь и моего мужика мы тоже избирали председателем колхоза и что же? Он разве мешает новым властям? А Писарика разве не мы назначили старостой? Не должны погибать безвинные дети. Что они соображают эти малыши? Не в ответе они за батьков. А мужик ее уже равно сложил голову и землю парит, — заключила она.
Видать доброе сердце было у этой женщины, ее слова решили нашу судьбу.
Несколько слов добавили Клим Варивончик, Иван Корзун, Мойсей Михалевич и другие, кто первыми и охотно входили в колхозы. Сознательно и дружно они встали на мою защиту. Было понятно, что семья останется жива.
— Надо подумать, может, выселим отсюда, — вынес смягчающее предложение староста Писарик.
— Ладно! Пусть будут заложниками, — вынес окончательный приговор Илясов, уготовив нам особую роль. — По доносу муж ее где-то в лесу скрывается, возьмем всех вместе.
А что до земли, то не дадим.
— Пусть идет в Гресск к Душевскому и Лидерману. Пусть пишет прошение немецкому коменданту, — милостиво давал совет староста Писарик, зная, что из Гресска, как правило, вызванные туда, не возвращались.
На следующий день по колхозным дворам разбирали имущество. Те, кто насолил советской власти побольше, получали соответствующее вознаграждение. Хлеб, зерно, семена, лошади, плуги, бороны, повозки и другое народное добро доставалось им.
Скромным труженикам перепадало кое-что. Мне же и еще нескольким солдаткам и активисткам не досталось ничего. Кроме того, надо было мне приготовиться еще к какой-то новой роли — заложников.
Глядела я со слезами на глазах на всю эту картину и сердце обливалось кровью. Как же я с малышами продержусь? Меньшего, Владика, держу за ручку. Уводят с общего двора кто коня, кто вола, а некоторым по паре лошадей досталось. Поречин взял почему-то вола, хотя Губарь подвел к нему пару лошадей. Он, полицай, сейчас распоряжался и мог удружить дядьке.
Зерно засыпалось в мешки и грузилось в повозки, Рядом со мной запрягал гнедую кобылу Михась Матусевич. Наши глаза встретились, Михась отвел взгляд и развел руками. Власть переменилась, другие времена настали, говорил его жест.
— Дяденька, дайте нам хоть этого жеребеночка, — обратился с просьбой мой малый Володя к Писарику.
Посмотрел староста Писарик на этих малышей, сначала на Володю потом на жеребенка и о чем-то задумался.
— А что же ты будешь с ним делать, — спрашивает. — Запрягать, — отвечает мой малый хозяин.
— Земли нам не дали сынок, да и запрягать жеребеночка можно будет, когда он подрастет, годика через два — успокаиваю я Володю, на глазах которого выступили слезы из-за такой несправедливости.
Посмотрел на него Писарик и снова призадумался. Противоположные чувства боролись у этого нынешнего руководителя. Видно, вспомнил он, как муж принял его в 1937 году в сельсовете, будучи председателем. Внимательно выслушал его просьбу о том, что он хочет учиться на наставника. Не упрекал за раскулаченных родителей, несмотря на молодость, вежливо называл на Вы. Похвалил его за то, что хочет дальше учиться. Выдал необходимые документы.
Судьба наша теперь была в его руках.
— Сходите в Гресск, к высшему начальству. Обратитесь к Душевскому, — порекомендовал он тоже самое, что говорил на собрании при дележе колхоза и ушел, понурив голову.
В Гресск, в самые лапы к фашистам? Это значит осиротить детей. Не выпустят, уничтожат.
— Там, конечно же, на учете семья коммуниста, председателя сельсовета. Сам не хочет наложить на них руки, пусть это сделают другие. Знают они, что нам уготовано, сами составляли списки о семьях коммунистов, активистов, руководящих советских работников. — Предупредила меня Мария Курьянович, а ей было известно от служившего в полиции Костика Сивца, что в Гресске мы есть в списках на уничтожение. Такие горькие мысли одолевали меня.
Но что делать? Как жить? Ходить по миру с торбой за куском хлеба? Нищенствовать мне никогда не приходилось, даст Бог, и не придется. Не заслужила я этого, потом своим поливая родную землю…
Все же я пошла в бывший районный центр Гресск, что за 35 километров от нашей деревни Борцы. Пошла к высшему немецкому начальству бургомистру Душевскому и коменданту Лидерману требовать земли и справедливости.
Удалось немного подъехать на повозке, везли сдавать оккупационным властям награбленное добро. Здесь было зерно, картофель, одежда, солонина.
Вызвало удивление, что везут клюкву и бруснику. Где это награбили?
Конвоировали обоз вооруженные полицаи. Многих я уже знала в лицо по засадам у моего дома, видела на собрании при роспуске колхоза и дележе народного имущества. Они охраняли порядок оккупационных властей.
Рядом шагали красноармейцы — приписники со связанным руками. Их вели на регистрацию в Гресскую комендатуру. Вернутся ли? Здесь были Быков, Лапак, Кравцов, Бордюк, Пятница, Продан, Хохлов и другие, которых я еще не знала.
