– Какое невезение – уродиться мутантом, – хладнокровно заметила Уинфилд. – Ты движешься по одноколейке. Теперь вам с Чио не разойтись, пока один из вас...
– Договаривай.
Но она больше не доверяла своему голосу, его обычным холодным переливам. Она углубилась в свой завтрак и начала яростно жевать. Обоим было ясно, что договаривать не стоит.
Высокий мужчина и коротышка выбрали себе скамейку. Аппарат с гелием для воздушных шариков издавал истошные вопли, как душа, изгнанная с небес. Нос Кохен мрачно ел свою порцию колбасок, посыпанных скользкими кружками лука.
Кохен был слишком молод, чтобы помнить какие-нибудь другие роли Гэри Купера, кроме последних, вроде шерифа из «Высокого полдня». Поразительное сходство с прославленным актером наложило отпечаток не только на манеры, стиль поведения Кохена, но и на образ его мыслей.
Если когда-нибудь придется уйти из ФБР, обещал себе Кохен в минуты отчаяния, он напишет мемуары – что-нибудь вроде «Я был единственным евреем в ФБР» – и попробует издать их. На самом деле, в ФБР работал еще один еврей, и именно в его обществе Кохен собирался приступить к ленчу.
Спутника Кохена звали Гордон Стюарт – вернее, такими были его имя и фамилия; второе имя он просто опустил. Внешне коренастый, приземистый Гордон напоминал итальянца, обеспечивая этим себе высокую степень доверительности в уличных разговорах.
– Это не от Натана, – заявил он, прожевав кусок колбаски. – Они вообще не говяжьи, черт их возьми.
– Снова поражение, – трагическим тоном произнес Нос, подражая Куперу в тяжелую минуту, когда население маленького городка отказывается помочь шерифу в преследовании очень нехорошего человека. – А мне приходится все еще мучить ж... из-за умненького малыша, который трепанулся про госбюджет на семинаре. Гос-споди, директор семинара клялся, что все записано на видео и с идентификационной карточкой и фотографиями не будет никаких проблем.
– А записи нет. – Гордон вгрызся во вторую некондиционную колбаску.
– Неисправность, говорит Годдард. И сам он слишком занят, чтобы разобраться в этом безобразии. Это что, моя вина?
– Конечно, нет, Нос.
– У меня есть имя. Не называй меня так.
– Ладно, Ноа.
Они молча жевали колбаски. Потом Нос произнес, стараясь, чтобы его слова не звучали горько:
– Когда наконец в бюро поймут, что евреи
– Как это – изобрели? А итальяшки? Ты про мафию не забыл случайно?
– Макаронники? Да они понятия не имели ни о чем, кроме как дубасить друг друга по головам, пока не устанешь. Понадобились Мейер Лански, и Длинный Цвиллмэн, и Датчанин Шульц, чтобы они сообразили, как действовать сообща. Если б не Мейер, они бы до сих пор караулили друг друга в кустах.
– А с помощью Мейера овладели миром, да?
– По крайней мере, фирмой «Лютьен, Ван Курв и Арматрэйдинг».
– Не болтай глупости, Нос... извини, Ноа.
– Ничего, коротышка. – Кохен выпятил челюсть на манер Гэри Купера – немного криво, но твердо. – Я нутром чую, мальчишка – из какой-то
Гордон скатал в тугой ком промасленные обрывки бумаги и длинным хуком отправил в мусорный контейнер в десяти шагах от скамейки.
– Ты у нас в бюро клоун. Тут тебе цены нет. Вот и валяй дурака дальше. А плохих мальчишек оставь засранцам вроде меня.
От тележки с воздушными шарами до них донесся протяжный стон. Продавец привязал длинную нитку к огромному красному шару и протянул его мальчишке лет четырех. Нитка выскользнула из рук малыша, и воздушный шарик, ослепительно яркий под июльским солнцем, стрелой взмыл ввысь. Нос Кохен задумчиво смотрел на рыдающего ребенка. Потом он перевел взгляд на остатки завтрака, скатал в шарик обертку от бутерброда и, подражая Гордону, метнул в тот же контейнер. Почти одновременно с ним выбросил остатки еды мужчина. Он выходил вместе с потрясающе красивой молодой девушкой, годившейся ему в дочери. Стюарт Гордон тоже обратил внимание на девушку.
– То, что я люблю, – прошептал он. – Длинная, черт возьми, можно куснуть за сиську, не нагибаясь.
– Ох уж эти агенты, – саркастически хмыкнул Ноа. – Один секс на уме.
Он снова посмотрел на сорвавшийся с привязи воздушный шар, уносившийся все выше и выше, и думал, позволит ли и ему жизнь порвать все путы и стать свободным.
В обеденном зале для членов клуба – высокие потолки, мебель из березы – в Музее современного искусства на Пятьдесят четвертой улице прием был в разгаре.
