Кирилл вспомнил, что те немногие учёные, которые изучали таучинов до начала коллективизации, отмечали крайний примитивизм их общественных отношений. То есть эти арктические пастухи и охотники были настолько недоразвиты, что имеющий пищу должен был безвозмездно делиться ею чуть ли не со всеми желающими (включая иноплеменников!), а уж с соседями и родственниками — обязательно. Обычной была практика, когда семьи, которые не могут прокормить себя сами, жили возле «сильных» и питались с их «стола». При этом они иногда участвовали в морском промысле или помогали пасти оленей, что вовсе не считалось платой или компенсацией. Ситуация, конечно, была далёкой от идиллии, но и картину зверской эксплуатации, нарисованную идеологами коллективизации, напоминала мало. Одной из таких «соседских» семей и была семья Луноликой. Её давно погибший в море отец приходился Чаяку не то дальним родственником, не то просто «другом». В семье имелся младший брат, две сестры, не достигшие брачного возраста, и мать, считавшаяся старухой. Именно из-за такого демографического состава Лу пришлось освоить не только женские, но и многие мужские обязанности.
Теперь она возвращалась к родным пенатам (которые у таучинов называются совсем иначе) вместе с бледнолицым красавцем-мужем и его богатством. Она имела все основания полагать, что Кирилл немедленно разделит с её братом заботы о пропитании, семья станет самостоятельной, начнёт сама подкармливать «слабых» и приобретёт соответствующий авторитет среди сородичей. Её оптимизма Кирилл не разделял: некоторое представление о том, как бьют морского зверя, он имел — при помощи моторных вельботов и скорострельных нарезных ружей. А на китов, как он знал, используются противотанковые ружья и гарпуны с взрывающимися наконечниками. Как всё это происходило до появления технических чудес, Кирилл даже представить себе не мог. Нужно было каким-то образом пристроиться «учеником» и при этом «не потерять лицо». Сам того не подозревая, Чаяк подсказал выход из щекотливой ситуации.
Посёлок оседлых таучинов широко раскинулся по прибрежным скалам. Не трудно было догадаться, что выбор места обусловлен вовсе не эстетическими соображениями и уж тем более не бытовыми удобствами. Главным условием служило наличие близ берега морских животных и возможность наблюдения за ними. Ни речки, ни даже приличного ручья поблизости не имелось, и оставалось только догадываться, где летом люди добывают пресную воду. Группа жилищ, «передним» среди которых был шатёр Чаяка, разместилась на относительно ровной площадке, поднятой над морем метров на 30-40. Кирилла здесь ждали новые испытания.
За время пути учёный почти свыкся с кухней оленеводов. Он даже мог употреблять такое лакомство, как сброженная оленья кровь, в которую ещё с лета загружены куски мяса, жира, какие-то травки и корешки — детально состав он уточнять не стал. Теперь предстояло попробовать нечто новое, а никаких медикаментов для укрепления желудка в его хозяйстве давно не имелось.
Праздничная трапеза проходила, конечно, в пологе — в соответствующей атмосфере. Кирилл думал, что к этому он уже привык, и ошибся. Спальные помещения оленеводов по сравнению с этим были чистыми и ухоженными. У кочевников принято чуть ли не каждый день полог снимать, вытаскивать шкуры на улицу, вымораживать и выбивать палками влагу из шерсти, а потом вешать заново — это обычная рутинная работа женщин. Данный же полог, похоже, не «освежали» много дней, а к обычным миазмам здесь добавились запахи мочи и протухшей печёнки, которые использовались для выделки кож. Меховой пол настолько засалился за зиму, что больше напоминал липкий линолеум, чем оленью шерсть.
Внутри находились лишь мужчины, а женщины копошились в холодной части шатра. В их обязанности входило готовить пищу и подавать её. Большинство блюд распознать сразу Кирилл не мог, да и не пытался. Позже он, конечно, выведал, какие именно деликатесы ел в тот вечер.
Вначале подали твёрдый моржовый жир, нарезанный ломтиками. Белая плотная субстанция, последовавшая за ним, оказалась китовой кожей, а другое блюдо — мясом дикого оленя — замороженным, растолчённым в порошок и смешанным с топлёным салом. А ещё подавали мороженые мозги и пудинг — этакие шары, состоящие из рубленого мяса, жира и съедобных (?) корешков, сваренных в воде. Разнообразие было чрезвычайно велико, и употреблять его нужно было пальцами, макая каждый кусок в большую чашу с ароматным соусом. То есть аромат у соуса был — и не слабый — только вот для европейского нюха он не ассоциировался с пищей и прилива слюны во рту не вызывал, чего нельзя было сказать о туземцах. Позже выяснилось, что это просто топлёный тюлений жир — то, что раньше называли ворванью.
