— Успею, — усмехнулся старейшина. — Дух смерти витает возле меня.
— Зря ты на него надеешься... — вздохнул учёный.
На благополучный исход Кирилл почти не надеялся — его память хранила массу исторических прецедентов. Только он был слишком измучен, чтобы рассортировать вероятности, а инстинкт самосохранения требовал верить в лучшее. И подвёл.
Служилые тщательно подобрали всё, что было выброшено из жилища — до последнего клочка шкуры. Они собрали вообще всё на территории «острожка», включая покрышки от шатров, старые поломанные нарты и лыжи-снегоступы. Пока туземные союзники перетаскивали добычу на берег, служилые разворотили насыпь, вытащили из неё брёвна и завалили ими выход из полуземлянки мавчувенов. Раньше, чем находящиеся внутри что-то поняли, щели и дыры в стенах, через которые они отстреливались, были засыпаны землёй и дёрном. «Огневая позиция» на дымоходе была «подавлена» парой выстрелов из ружей. Застрявшие в дыре трупы вытащили наружу, раздели и в голом виде сбросили внутрь. Потом туда же полетели горящие обломки слег от шатров — дров вокруг было много.
Тяга в жилище оказалась плохой, так что деревянный внутренний каркас по-настоящему разгорелся, только когда крики заживо погребённых уже почти стихли...
В какой-то момент Кирилл обнаружил себя на берегу, где шёл пересчёт добычи и потерь. Писарь, как ему и положено, писал. К нему выстроилась целая очередь. Чтоб сомнений не возникало, Андрей озвучивал текст вслух:
«...вину принести отказались и зачали драться зело жестоко. Стрелы пускали и каменьем метали, от того многие люди увечье приняли. С помощью божьей стену взяли и на острожек взошли. На том острожке бились ручным боем, друг друга имаяся руками. И убили те инородцы злые у нас служилого Сурханка Прокопьева да промышленного человека Афанасья Путилкина. Акромя того служилых переранили многих. Как-то: Пашку Хвостова топором в голову и кольем в руку, так что хворый совсем сделался. Антипку Проклова копьём в бочину сразили, едва жив остался. Евтюшку Митреева из лука в лоб поранили и из лука же в ногу колена выше. Фомку Семёнова кольём изранили и едва глазу не лишили. Терешку Миткина ножами порезали и каменьем в лоб угодили, что он памяти лишился. Титка же Занякина из лука в переносье сразили и пальца на левой руке лишили...»
Тут впереди очереди раздались возмущённые крики, возникло нечто вроде скандала. Этот самый Титка утверждал, что лишился не одного, а двух пальцев. Однако грамотей при поддержке публики доказывал, что второй палец, может быть, ещё и прирастёт — получится не правда, а кривда! Вот если б совсем отвалился, тогда другое дело, а так — нечего тень на плетень наводить! Конца этой истории Кирилл не узнал — его потащили к начальству.
Пока продолжалась драка, Шишаков со своего струга не слезал — как и положено полководцу, он наблюдал битву издалека. Теперь же изволил ступить на берег, поскольку требовалось решить чрезвычайно важную проблему. По словам Анкугата (Кириллом переведённым!), побитые немирные иноземцы давали (!) острожным служилым упряжных оленей. О чём это говорит? О том, что они их держат, что они у них где-то есть — не всех же отдали! Стадо, конечно, не «мясное», а маленькое, которое полуоседлые приречные жители держат для транспортных нужд. Пасут его, разумеется, где-то неподалёку. Так вот: где именно? Объяснить вопрос пленному смогли при помощи жестов, а вот понять ответ оказалось не по силам. Значит, нужен толмач. Кириллу в очередной раз мучительно захотелось покончить жизнь самоубийством или спровоцировать на убийство охрану. Только он уже знал, что ничего не получится.
Он честно перевёл ответ мавчувена: оставшихся оленей забили и съели весной — не помирать же с голоду. Пленному, конечно, не поверили — привязали к бревну и стали потихоньку поджаривать на углях голые ноги. Запахло горелым мясом... Когда туземец терял сознание, его поливали водой из речки. После третьего такого эксцесса подозрение пало на Кирилла — он, дескать, неправильно толмачит. Второе бревно — для переводчика — было, оказывается, уже припасено. Кирилл попытался составить «липу» — описание места, где якобы находятся остатки стада. Наверное, он не успел её хорошенько продумать и запомнить, а потому сбивался, когда оказывался на грани беспамятства. Впрочем, вряд ли в такой ситуации ему могло хоть что-то помочь. Кроме смерти, конечно. А она упорно не приходила...
Часовому надоело ходить кругами возле двух неподвижных тел, лежавших на прибрежном песке. Он отошёл чуть в сторону — где начиналась травка — уселся на землю и прислонился спиной к стволу чахлой чозении. Постепенно он перестал шевелиться, послышалось его мерное сопение, а потом и всхрапывание. «Притомился служилый, — без всякого сочувствия думал Кирилл, разглядывая звёзды. — После такой-то битвы тебе ещё и караул нести по жребию выпало! Удавить бы тебя...»
