Петуня, согласно колхозной документации, – нетрудоспособный. Ему этой зимой пошел шестьдесят седьмойпомнится, был такой разговор в правлении. Но, с другой стороны, кому не известно, что в деревне нет другого человека, равного ему по силе, – не зря же его прозвали Петуня – бульдозер! Прошлой осенью, например, на выгрузке баржи старик таскал сразу по два мешка муки (чтобы побольше заработан") – это Ананий Егорович видел сойственными глазами. Видел он и то, как Петуня управлялся на пожне с меткой сена. Напарник его, молодой мужик, так и сяк вертится возле стога – весь мокрый, дышит как загнанная лошадь, а этот не торопится: то на солнышко глянет, то к сену принюхается, то опять к копне с вилами примеряется – и с той, и с другой сторогы подойдет. Только вдруг заметишь: оторвалась копна от земли и полезла на стог.
Ананий Егорович как-то спросил:
– Откуда у тебя сила такая, Петр Никитич?
– Сила-то? А, надо быть, порода такая. Опять же мы, Девятые, чаю не пьем.
– А чай, что же, вредит силе?
– Размывает. С водой сила из человека уходит.
Была еще одна причуда у Девятого: раз в неделю он отдыхал. И тут хоть лопни – Петуня ни с места! Правда.
в колхозе считались с этим – ведь в обычные дни Петуня ломит за четверых. А вот вскоре после войны, когда он попал на лесозаготовки, с ним обошлись круто: за невыход на работу в ударный месячник Петупю судили. Но и вернувшись издалека, Петуня остался верен себе.
– А не боишься, Никитич, что снова закатают? – подтрунивали над ним мужики.
– Нет, ребята, не боюсь. Рабочий класс отдыхает, и правильно делает. Производительность выше.
Вот какой был этот Петуня – бульдозер!
В позапрошлом году поздней осенью – это был первый год хозяйствования Анания Егоровича – Петуня заявился в правление колхоза и сказал:
– Так что все, товарищи. Наробился. Пусть бригадир зря сапоги не топчет. – И вслед за тем предъявил справку от районного врача:
"Гр – н Девятый П. Н. страдает хроническим суставным ревматизмом нижних конечностей. Нуждается в систематическом лечении…"
Все как полагается.
И вот сейчас, приближаясь к усадьбе Девятого, Ананий Егорович только головой покачивал: бог ты мой, что наворочал с больными ногами старик. И все это за какие-нибудь полтора года!
Дом перекрыт заново; позади дома новая баня с погребом; изгородь, которой обнесена усадьба, тоже новая, со столбовыми воротами, окрашенными коричневой краской.
Откуда у Петуни взялись достатки? Пенсии он не получает, со стороны копейка тоже не поступает: век жиоет б. ез детей, вдвоем со старухой. Неужто все это за счет приусадебного участка? Да, Апанию Егоровичу приводилось слышать, что Девятый торгует на лесопунктах и выручает немалые деньги, но раньше он как-то не придавал значения этим разговорам. Мало ли что болтают в деревне. А вот сейчас, разглядывая усадьбу, он понял: люди говорили не зря.
Все у Петуни было подчинено рынку. Вместо маленькой грядки с луком, какие водятся при каждом доме, тут была целая луковая плантация. И уж лук так лук – не чета колхозному: перо синее, сочное, разметалось по грядкам точно жирная осока, а луковицы до того крепкие да ядреные – будто репа. За грядами лука парники с огурцами – овощью, тоже пользующейся большим спросом и все еще как следует не освоенной здешними колхозами, – а затем шла длинная гряда с картошкой. И все, никакой тебе полоски с рожью или ячменем, ни лоскутка с вико – овсяной смесью, как это заведено у других колхозников.
И еще вот на что обратил внимание Ананий Егорович.
У Петуни был возделан буквально каждый вершок. Заулка, как у других домов, нет. Дровник и баня вынесены за изгородь, позади дома. И даже дорожка от крыльца к воротам, надвое рассекающая гряды с луком, настолько урезана, что по ней не проехать на телеге.
"Да, – невесело подумал Ананий Егорович, – вот что начертоломил старик. Горбом. За каких-то полтора – два года. И живет – помощи не просит… А мы, пятнадцать лет мы поднимаем колхоз…"
Он резко дернул на себя сырую, еще не просохшую от дождя калитку и в то же время услышал, как в доме заскрипели ворота. На крыльцо вышел хозяин – матерый старичище, без шапки, нагладко остриженный, в овчинном полушубке внакидку, в низких валенках.
– Не встречаю гостя. Шарниры в ногах рассохлись, – объявил он прямо с высоты.
Из открытых сеней с лаем выскочила пестрая мохнатая собачонка и бросилась под ноги поднимающемуся на крыльцо Апаиню Егоровичу.
– Жулька, пропасть, – вяло прикрикнул Петуня. – Брысь.
Собачонка тотчас же смолкла, завиляла хвостом, потом принялась обнюхивать ноги Анания Егоровича.
– Так, пустое место. Для веселья держим, – сказал Петуия, снисходительно кивая на собачонку. – В избу зайдешь аль спешишь?
– Спешу.
– Ну, сам знаешь. А я сяду. – И Петуня, держась руками за косяк ворот, тяжело опустился на порог. – Ньшче в сырость эту только мурашами и спасаюсь. Баба гдето опять пошла зорить муравейники.
– А лук не помогает?
– Чего? Лук? Нет, не помогает. Да я и не люблю его, лук-то. У меня и баба худо ест. Трава, – скептически добавил старик.
