— А еще нет лучше на чужую мормышку ловить, — дипломатично меняет тему Игорек. — На некупленную. Ну, например, если подарит кто или найдешь. Уж тогда обязательно будет удача. Это и все рыбаки говорят. Я вот в прошлом году нашел одну. Наверно, городские рыбаки оставили.
— Ну и что же, счастливая?
— А у ней крючок был поломанный. Без бородки. Разве на такую поймаешь? Я думаю, ее кто-нибудь так бросил. За ненадобностью. А был бы крючок хороший, тогда другое дело.
— А чего ж ты новый не припаял?
— А я не умею.
— Эх ты, безрукий! А я сам мормышки делаю. Возьму у отца кислоты, паяльник и делаю. Ни одной еще не покупал.
Раздается звук, значение которого собеседники определяют не сразу. Он повторяется трижды, через равные короткие промежутки. Оказывается, это Васятка с ожесточением плюет на мотыля.
— Один сказки рассказывает, а другой уши развесил! — хохочет Юрка. — Эх вы, темнота!
Совсем низко начинает заливисто щебетать жаворонок. Ребята жмурятся и задирают головы. Вдруг Васятка вскакивает с ведра и вопит неожиданно густым голосом:
— Ой, чего-то здоровое село! Ой!
Удилище у него гнется, леса натянута.
— Не тащи сразу! — нестройным дуэтом орут Юрка и Игорек. — Упустишь!
Игорек пружиной срывается с ведра, подбегает к Васятке, садится рядом на корточки и начинает глухо бубнить:
— Сойди! Сойди! Сойди!
Закусив пухлые губы, Васятка резко поднимает руку, и… леса лопается. Некоторое время он так и держит удилище поднятым, озираясь по сторонам выпученными глазами, в которых ужас смешивается с восхищением.
— Шляпа! — накидывается на него Юрка. — Разве так тянут? Почему ты ей ходу не дал?
— Рыбак! — ехидно вторит Игорек, от возбуждения пританцовывая на льду. — Какую рыбину упустил! Тащит тоже — она к себе, а он к себе!
Васятка внимательно рассматривает обрывок лесы и вдруг разражается могучим ревом.
— Эх ты, нюня!
— Растяпа!
Рев усиливается, и Васятка сквозь слезы выкрикивает:
— Чего дразнитесь? Мне небось и так обидней всех!
После этого убедительного довода ребята успокаиваются и Игорек примирительно заключает:
— А ведь верно сказал. Конечно, ему обидней всех. И мормышки у него больше нету… С чего это мы на него накинулись? Прямо непонятно. Получается как бы — бей лежачего!
Все молчат. Все тише всхлипывает Васятка. Потом подходит вплотную к Игорьку и спрашивает:
— А зачем ты шаманил — сойди, сойди?
— А примета такая, — конфузливо отвечает Игорек, и вдруг с лица его сходит выражение обычной таинственности. — Неужто не слыхал? Рыбаки всегда кричат: «Сойди, сойди!» Это они нарочно, чтобы, значит, не сошла. А на поверку выходит — врут рыбаки!
— Ага! Что я тебе говорил? — прыская от смеха, кричит Юрка.
Потом он выделяет Васятке из своего запаса самодельную мормышку, и ловля продолжается…
Без малого семь десятков деду Стулову, а еще на все руки мастер. Косит так, что не каждый за ним и угонится. И стожок сметать сможет. Крышу дранкой покроет. Да что крышу — надо, так избу и ту поставит. Валенки сваляет не хуже фабричных. О слесарном деле имеет понятие. И в кузне не растеряется. Зимой капканы ставит на зверя. Летом таких лещей на удочку выхватывает, что зависть берет! А уж что по клюкве, что по рыжику — первый добытчик.
До всякой малости деду дело есть. Всюду нос сует. Поговорить, поспорить — это его хлебом не корми. Хоть о политике, хоть о колхозных делах. А уж как сцепится с кем — тогда ему все едино. Пусть свой брат колхозник, пусть начальство какое. Как шум на собрании — значит, он. Значит, чего-нибудь ему да не по нраву. Не угодили. За колхозное добро строг очень. Но, между прочим, ни разу еще не бывало, чтобы и от своего упустил.
А вообще с различными старик странностями…
Вот тут случай был. Племянник дедов подсмотрел, а потом и рассказывал. Летом дело произошло. В июле месяце. Вот-вот, хлебушко зацветет.
Вышел зачем-то дед к полдням на речку. Медведица у нас река. Может, слыхали? И тропочка от деревни идет до самой воды. А по обеим сторонам тропы — рожь. Густая в тот год рожь стояла, высокая. И день выдался тихий. Сверху солнышко палит. По реке рыба плавится. Пчелы вокруг хлопочут: пасека-то рядом. Стрекозы крыльями стригут. Через реку в лесу кукушка поздняя года кому-то отсчитывает. А вдали мотор шумит. Это колхозный механик Заботин Иван крупорушку пустил. А воздух кругом такой легкий — и от ржи, и от речки, и от леса…
Встал дед посереди тропы. Картуз с лысины сдернул. Старого у него фасона картуз, из синего сукна, с широким околышем. Нынче такие кончили шить. И давай по сторонам глаза пялить. Только борода мотается. Да как рявкнет:
— Ах ты, нечистый дух! И до чего же хороша ты, земля Тверская, область Калининская!
И ну глаза лапой тереть.
А «нечистый дух» — это у него поговорка такая. От большого нагона чувств.
Вот он какой чудак, дед Стулов!..
