– Балакает как-то… – С этими словами он покрутил короткими пальцами в воздухе, стараясь выразить особенность моей речи.
Его все поняли. Я – нет.
– Оно сразу видно, – фальцетом проговорил высокий худой мужик в картузе с треснувшим козырьком и замотанным грязной тряпкой горлом. – Нехристь, япошка.
– Рассказывай, чего тут промышлял? – послышался чей-то хриплый голос.
Кто-то дернул из моих рук велосипед. Мужики освободили поклажу от веревок, вытащили из рюкзака спальник, целлофановый тент, палатку, топорик, тетрадь.
– Ага! Вона! Записи!
– Юрик, читай.
Тетрадь оказалась в руках кадыкастого парня с красными веками. Он раскрыл ее, зашевелил еще беззвучно губами над первыми записями.
– Тсс! Ша!
Все обернулись к худому мужику с замотанным горлом и перебитым носом. Он стоял, повернув одно ухо к небу, и напряженно слушал, призывая всех к тому же.
Нанесло как будто нестройное пение. Кто-то выругался.
– Так и есть! Кудря! Я говорил, поведет народ.
Все обернулись к мужику с уздечкой. Его невысокий, но обширный лоб штурмовали морщины. От него исходила большая сила.
– А пущай себе, – сказал он. – И мы подойдем послушаем. И повернем дело, как надо.
– Да! Да! Так, Мироныч!
– Вздумал барина совестить! Щас, уступит землицу.
– Кудря баламут!
– Не бывать ему больше старостой!
– Айда, ребята! Свое брать! Век терпели. А теперь бары претерпят!
– На конюшне!
– И барышень туда же!
– Как оне наших девок драли – порвем!
– Айда, Мироныч!
Мужики даже побросали мои вещи. Только Юрик еще держал тетрадь, но читать уже и не пытался.
– А с япошкой как? – крикнул кто-то.
– Да я ему быстро глазы расправлю, – сказал рыжий, бешено глядя на меня.
Но мужик с уздечкой, Мироныч, поднял литую ладонь:
– Охлынь, Коська. – Он еще немного подумал и решил мою судьбу: – Пойдет с нами.
– Зачем?
– Будет против Любаса улика.
– А ну улизнет япошка?
– Так ты и смотри в оба! – ответил мужик с уздечкой и свел пальцы в увесистый кулак.
Тетрадь осталась у Юрика. Вечная незадача с полевыми записями! Велосипед я покатил было рядом, но босой мужичок в рваной зимней шапке удержал его, вцепившись корявой пятерней за багажник.
– Эт-та… оставь, – сказал он, глядя в сторону. – Легше идти.
Обернувшись, я увидел, как он откатывает велосипед в рощицу и в кусты и быстро складывает вещи в рюкзак и прячет туда же.
Небольшой отряд споро шагал по дороге теперь уже в том же направлении, в каком двигался первоначально и я. Впереди ударил колокол. Я удивился. Похоже, где-то в этих ольховых джунглях стояла церковь. Хотя это мог быть и какой-нибудь подвешенный рельс или даже котел для еды – на армию. Все были так захвачены предстоящим, что никто не мог говорить. Только шли, дышали хрипло, откашливались.
Это упорство гипнотизировало. Воздух начинал гудеть от напряжения, как морская раковина.
Меня охватывала какая-то гнетущая тоска. Я уже догадывался, что здесь происходит. Стать свидетелем этих событий не входило в мои планы.
Я смотрел на жухлую траву, на грязную листву ольхи, на белую кору маленькой березки, на дорогу, кое-где запекшуюся красноватой глиной, как кровью, и чувствовал, что весь мир погружается в какую-то баню. На лице моем выступала испарина, и я боялся утереть ее – и увидеть ладонь в крови. Вкус крови был на губах.
И молитвенное пение прозрачными бессильными волнами колыхалось над березняками и полями в осенней дымке.
Нет, все-таки
Мы прошли кладбище у дороги, приблизились к пруду с морщинистыми ивами. Показались сады и крыши. На возвышении деревянная церковь, ярко выкрашенная в голубой и зеленый цвет. Все уже побежали к высоким деревьям в желтых и лиловых, охряных листьях, образующим остров среди изб и огородов. Пение из глубины этого острова и доносилось. Я приотстал. Мужики пробегали мимо. Вот уже как будто все. Я остановился. Оглянулся и встретился с глазами мужика с бледным, изможденным лицом и почерневшими от свежей щетины щеками. На нем были какой-то сюртук с железными пуговицами и галифе. Из кармана сюртука он достал револьвер и с мучительной улыбкой показал мне. Я вынужден был последовать за остальными.
Лаяли собаки, доносились женские и детские голоса.
Всех нас затягивало в какую-то воронку.
Мимо могучих кленов, лип и дубов все спешили дальше, туда, где пестрела толпа. И наконец я увидел высокий каменный дом с железной крышей, колоннами и парадным крыльцом. Люди теснились перед домом.
Здесь были белобородые старики и бабы, сновали дети. Высокий лобастый мужик с черной длинной бородой, в косоворотке, сапогах, темных брюках и пиджаке держал перед собой небольшую икону в чисто-белом рушнике.
На крыльце стоял пожилой хмурый человек с кустистыми бровями, в картузе, линялом пиджаке, высоких запыленных сапогах. Толпа уже не пела. Молчала.
