Энтони Майкл Бурден родился 25 июня 1956 года в Нью-Йорке. Подрабатывая студентом колледжа в ресторанах городка Привинстаун, он уже твердо решил связать жизнь с поварским искусством. После окончания Американского института кулинарии в 1978 году Бурден работал в нью-йоркских ресторанах «Supper Club», «One Fifth Avenue» и «Sullivan's», пройдя все ступени поварской иерархии. В 1998 году Энтони Бурден стал шеф-поваром нью-йоркского ресторана «Brasserie Les Halles», сейчас он носит звание почетного шеф-повара этого ресторана.Во второй половине 1990-х годов Энтони Бурден вступил на литературную стезю, выпустив кулинарно-криминальные триллеры «Кость в глотке», «Обамбученный» и др. Закулисную жизнь ресторанов и кое-какие их секреты он раскрыл в статье «Не ешьте, пока не прочитаете это» и в книге «Тайны кухни». Через год в списках бестселлеров «Нью-Йорк таймc» оказалась книга «Вокруг света: в поисках совершенной еды». Статьи и эссе Энтони Бурдена печатались во многих журналах и периодических изданиях: «Нью-Йоркер», «Таймс», «Максим», «Эсквайр» и др.Известный шеф-повар стал заметной медиа-фигурой. Он участвовал в телесериалах, кулинарных шоу, не раз выступал в качестве судьи на соревнованиях поваров.
Дорогая Нэнси!
Пожалуй, сейчас я от тебя дальше, чем когда-либо бывал, — в отеле, вероятно единственном в Пайлине, провинциальной дыре на северо-западе Камбоджи, где обитают эти мерзкие негодяи «красные кхмеры». Представь себе картину: односпальная продавленная кровать, неисправный телевизор, на экране которого можно увидеть только зернистое изображение тайского кикбоксинга, кафельный пол. Стены до середины тоже выложены кафелем, а в центре — сток. То есть планировка помещения такова, что его легко и быстро можно вымыть из шланга. Есть одна лампочка, покоробившийся шкаф для посуды и бесплатная пластмассовая расческа с чьими-то застрявшими волосами. Хоть в углу и стоит очиститель, но на стенах видны подозрительные и вызывающие брезгливость пятна. Примерно две трети поверхности стен украшены отпечатками, весьма напоминающими кровавые следы и — как бы это получше выразиться — кровавые брызги. Как они оказались на такой высоте — остается только догадываться. На противоположной стене столь же зловещие пятна, но явно от чего-то более темного, к тому же тут, кажется, разбрызгивали сверху вниз. Правда, когда я увидел здешнюю душевую, никаких претензий к виновникам пятен у меня не осталось.
В городе никто не улыбается, все косятся на нас откровенно злобно. Одеваются в полуистлевшее тряпье, напоминающее солдатскую униформу. В фойе — «Караоке-бар», а рядом — стандартная пиктограмма, изображающая автомат Калашникова образца 1947 года, перечеркнутый красной полосой, и надпись «Здесь запрещено автоматическое оружие». Вывеска «Караоке-бар», вероятно, означает, что бизоноподобные женщины, ошивающиеся в фойе со своими детьми, пригодны для сексуальных развлечений. Самая привлекательная из них — точная копия Хидеки Ирабу. Мы выторговали эту тушу для команды Торонто, верно ведь? Или для Монреаля? Мой переводчик с кхмерского, который почти не открывает рта с тех пор, как мы въехали на территорию «красных кхмеров», говорит, что в тот раз, когда он здесь был во время последнего переворота, он заработал пренеприятную кожную сыпь. Сказал, что намерен спать стоя. Еще бы!
Не могла бы ты пока записать меня на прием к врачу? Я даже подумываю о полном обследовании — на всякий случай. Я шел вброд по воде, я пил здешнюю воду, — в общем, все по самому худшему сценарию. Делал все, от чего путеводители предостерегают туристов. И, разумеется, кое-какая пища, которую я здесь ел, была… сомнительна, если не сказать больше. От печеночной двуустки можно избавиться, не знаешь? Кажется, такой прививки мне не делали. Я скучаю по тебе. Мне недостает кота. И моей кровати, и «Симпсонов» в 7:00 и в 11:00. Я бы не отказался от холодного пива. От пиццы. От печеночного паштета из «Барни Гринграсса». От уборной, не совмещенной с душевой. Позвоню сразу, как только вернусь в Пномпень или Баттамбанг.
Мы с Чарли находимся в дельте Меконга, сидим и пьем вьетнамский самогон из пластиковой бутылки из-под колы. Темно. Единственный источник света — лампочка, работающая от генератора, и на земле, застеленной сшитыми вместе мешками из-под удобрений и риса, сервирован обед: скромная трапеза земледельца, состоящая из печеной в глине утки, супа из утки и лепестков банана, салата и фаршированной китайской горькой тыквы. Хозяин дома, которого все любовно называют «дядюшка Хэй», сидит слева от меня, положив правую руку мне на колено. Время от времени он сжимает мое колено, просто чтобы удостовериться, что я здесь и всем доволен.
Я всем доволен. Просто очень доволен. Напротив меня сидит девяностопятилетний беззубый старик с молочно-белым бельмом на глазу, в черной пижаме и резиновых сандалиях. Он то и дело поднимает свой стакан с отвратительной домашнего приготовления рисовой водкой — призывает меня выпить еще по глоточку. Меня уверяли, что он герой войны. Он воевал с японцами, с французами. Еще он воевал на «американской войне». Мы уважительно приподнимаем наши стаканы и делаем еще по глотку.
Дело в том, что за этим столом буквально все — герои войны. Когда мы хозяйничали в этой стране, дельта Меконга являлась своеобразным полигоном, эпицентром действий американских войск, — и вот теперь все они жаждут выпить со мной. Старик, сидящий напротив, поджав под себя ноги, как шестнадцатилетний подросток, уже шесть раз поднимал свой стакан, глядя в мою сторону и уставив на меня свой единственный зрячий глаз. Вот кто-то дергает меня за рукав:
— Пожалуйста, сэр… вон тот джентльмен… он тоже герой войны. Он хотел бы выпить с вами.
По другую сторону импровизированной скатерти я вижу крепкого мужчину лет приблизительно сорока с толстой шеей и мощными руками. Он смотрит на меня в упор. Нет, этот не робеет и не стесняется. Он тоже улыбается, но не теплой, дружелюбной улыбкой, какой улыбался мне дедушка. Эта улыбка говорит: «Я убил с десяток таких, как ты. Ну, давай теперь посмотрим, умеешь ли ты пить».
— Вот он я, Прохладный Бриз, — говорю я, стараясь не мямлить. — Ну-ка попробуй, возьми меня голыми руками!