– Ты что? Ты что? Что тут смешного? – наклонял мокрое лицо к Бобке дядя Яша.
– Я не могу… Не могу… – прыснул и уже и не мог остановиться Бобка, будто его щекотали. Аж слезы набежали.
– Не могу…
Не получалось выговорить дальше: «…не могу пока рассказать». Но ведь и так ясно: план – конфетка!
– Конфетка, – выдавил Бобка.
– Прекрати! – взвизгнул дядя Яша. Встряхнул Бобку, так что тот поперхнулся смехом.
– Ты – прекрати! – налетел Шурка, оттолкнул дядю Яшу. Тот попятился, чуть не оступился. Удержался. Лицо у него стало каким-то плоским. Шурка пихнул ему бумажки:
– На, – отчеканил презрительно. – Теперь бумажка есть. Можешь снова жениться. Для этого ты все это устроил?
У дяди Яши перехватило дух. Дрожащей рукой он комкал оба свидетельства о смерти, Танино и Верино, не попадал в карман.
Снег валил прямо, косо, вис на лапах и хвосте, залеплял глаза, уши. Усы и брови, всегда такие точные, мокро обвисли и только мешали. Таня еле разбирала дорогу.
Шипело и скрежетало совсем рядом. Сыпались с мокрых проводов синие искры.
Опасно? Опасно. Можно попасть под колеса.
«Стоп». Таня отряхнулась, как бы вращая отяжелевшую шкуру по спирали – от самого носа до кончика хвоста. «Так-то лучше». И вытаращила глаза. Она крутила мордой, уворачиваясь от снежных хлопьев.
Высокий. Нет: высоченный! Конечно, он! Таня вобрала весь его новый облик одним глотком.
– Шурка!!! – заорала она. Понеслась, распарывая мокрый снежный ветер.
Подошел и встал трамвай. Деревянные двери стукнули. Лег прямоугольник трамвайного тепла. Мокро заблестели плечи, шапки тех, кто ждал на остановке.
Их было четверо. Нет, уже трое.
Шурка ткнул что-то в руки одноногому.
– Поздравляю, – как будто сплюнул. Или не Шурка?
Таня осадила скок.
Пассажиры сходили со ступеней, втягивая головы в плечи. То заслоняли, то открывали ей обзор. Таня топорщила уши, таращилась сквозь снежные плети. Мысли ее кувыркались. Уверенность таяла.
Одноногий небритый мужик в ватнике, хоть и пьяница по виду, еще мог быть дядей Яшей. Хотя дядя Яша, всегда щеголеватый и подтянутый, в таком виде на улицу не вышел бы. Никогда. Но допустим. А мальчишка рядом, совершенный бандит по виду, допустим, был Бобкой. Хотя бы по возрасту. Нет, конечно. Бобка не такой. Бобка – нежный. Но тоже допустим.
Но…
Таня ошеломленно ткнулась задом в снежную слякоть. Но…
Но с ними была девочка.
– Возьми сестру за руку, – процедил одноногий, пихая в карман какие-то бумажки.
Мальчик сунул руку, не глядя. Все трое залезли в трамвай. Дверцы стукнули. Снег опять сомкнулся. Высокий мальчик шел прочь, подняв плечи. Он не оглядывался.
Таня не стала его догонять.
Повернула прочь. Снег снова облепил ее. С бровей и усов капало.
«Конечно, обозналась, – думала она. – Яснее ясного». Бобка и Шурка могли измениться по-всякому. Вытянуться, потолстеть, начать сутулиться, у них могли вырасти взрослые брови и даже усики. Одно измениться не могло и было самой надежной приметой. «Их сестра – это я».
Таня сперва шла. Потом потрусила.
Потом понеслась скачками. С нее так и летели бомбочки снега.
Хотелось плакать. Тело ломало и крутило. Должно быть, с досады. «Выдаю желаемое за действительное. Дура!» – одернула себя она.
Метнулась в арку. Приятно было чувствовать, что сверху ничего не падает. Села. Ломота в теле не прошла. «Может, простудилась. Поганый снег», – мрачно думала Таня. Некоторое время она просто смотрела на снег, который косо штриховал в проеме арки. Пунктир становился все реже, все тоньше. Наконец, проем арки очистился совсем. Шуршали по проспекту шины. Звенели трамваи. Шуршали шаги. Гулили голуби. Желудок завыл в ответ: еда! Где? Таня стала выкручивать ухо, точно радиоприемник: голубь был бы кстати. И ломота пройдет. «Поем, высплюсь, и всё к черту». Уловила. На другой стороне проспекта. Опасно. Хватит с нее сегодня улиц.
Таня встала и пошла во двор.
Если у тебя есть мозги, ты за едой не бегаешь. Ты сидишь и ждешь. Рано или поздно еда пробежит мимо тебя сама. Ждать пришлось недолго.
Ухо снова развернулось. Таня посмотрела туда.
У самой стены от серых обломков асфальта отделился один. Засеменил, волнисто изгибаясь. Неся на весу розово-серый шнур хвоста. Крыса.
Таня не думала о ней лишнего. Еда. Цель.
Толкнулась от асфальта, распрямляя пружину тела. Направила полет хвостом. Крыса спиной почуяла смерть: рванула к ржавой трубе. Таня ударила асфальт задними лапами. Изогнутые ножи – по пять на каждой лапе.
Вдруг асфальт мелькнул вверху, небо внизу. Тело – всегда такое легкое, быстрое, точное – умело извернулось вокруг себя, чтобы привычно найти опору всеми четырьмя лапами. И не нашло. Таня плашмя рухнула вниз в снежную жижу.
Удар по ребрам отозвался в голове. Крысиный хвост исчез в темном глазке трубы. Но Тане было не до крысы. Хотела вскочить, голова закружилась. Труба вдруг сделалась маленькой, асфальт – далеким, окна – близкими. Лапы ворочались, как железные балки, – огромные, тяжкие. Во рту был вкус крови от прикушенного языка.
