«Приедем и – конечно же! – помиримся», – отлегло у дяди Яши. Он снова был рад, что выпросил место, что… Его ткнули локтем в бок:
– Так какой?
– Что?
– Любимый фонтан в Петергофе.
– Не знаю… Затрудняюсь… Самсон?
– Ну кто ж не любит Самсона? – насмешливо поддел его мужчина с лавки напротив, он был в армейской шинели без погон и вязаной лыжной шапке. – Все равно что сказать, что ваш любимый поэт – Пушкин!
– Пушкина тоже люблю, – дядя Яша растерялся. Но обоих уже накрыло общим плеском:
– А мой – Есенин!
– Симонов лучший.
– Симонов?!
– «Жди меня – и я вернусь. Только очень жди…» Вот это про жизнь. Вот это про нас. За душу берет.
Шурка повернулся, но ничего не сказал, просто смотрел на спорящих, как будто те играли в теннис, вместо мячика – слова: вертел головой – то на одного, то на другого.
– А что не так с Пушкиным?
– Все вот это «буря мглою небо кроет», «туча по небу идет, бочка по небу плывет». Все это больше никому не интересно.
– По морю! А не по небу. Бочка.
– Сами вы – бочка!
Шурка опять отвернулся.
– А от Самсона море видно? Что-то не помню уже.
– Что Пушкин писал про Петергоф?
Все умолкли. В стороне от дороги стоял трамвай. Он был мертв. Давно. Убит на ходу. Когда немцы еще только заняли Петергоф. Из деревянных боков осколками снарядов были вырваны куски.
– Маршрут, который бегал в Стрельну, – сказал кто-то. И сразу поправился. – Скоро будет опять бегать.
Но разговор не возобновился. Головы как одна поворачивались то на одинокую обгорелую печную трубу, то на рытвину из-под снаряда, то на дом, легший по диагонали. «Взрывная волна», – хотел было заметить тот, в шинели. Но промолчал: зачем, если и так всем ясно. Деревья были голыми и черными. Уже не понятно было: голые по-зимнему? Или голые – по-военному: мертвые, обугленные и больше никогда не покроются листьями. Остаток пути все молчали.
Грузовик остановился рядом с другими. Со стуком падали задние борта. Люди спрыгивали, чавкали по снежной жиже – сапогами, ботинками, галошами. Людей было много.
Все прятали лица, держали их как-то вниз и в сторону, словно стараясь не увидеть лишнего. Дядя Яша подумал: как будто перед ними голый престарелый отец.
Голый и мертвый. И им предстояло то, что по смерти должны родителям сыновья и дочери: обмыть, убрать, похоронить.
Только они приехали не хоронить. Люди умирают. Деревья умирают. Города, парки, статуи и фонтаны – нет.
– Берите лопаты, тачки, – негромко командовал мужчина в шинели с погонами. – Вот здесь всё.
Чавкали шаги. Звенели голоса. Сновали бригадиры.
– Группа на уборку Большого каскада – сюда! Кто копать тоннель? Сюда!
Женщины закинули на плечи щетки, лопаты.
Рядом спорили двое:
– Нам бы мужиков подсыпать на тоннель! – вопил бригадир. – Товарищ командир! Где равенство полов? Где равенство возрастов?
От него пахло сладким спиртовым духом.
Военный поморщился, когда до него долетело дыхание. Он не был расположен к шуткам:
– Зачем вам мужики? Там наоборот. Там надо действовать деликатно. Там же статуи зарыты!
– Ну а так, пока до статуй дойдем, кто копать будет?
– Выпили – так ведите себя прилично, – отрезал военный.
– Я не выпимши, – обиделся бригадир. – Я только согрелся… На холоде же работать!
Люди разбредались группами. Слушали объяснения военных:
– Саперы поставили отметки, где проверено. О полном разминировании парка речи пока нет. Только обеспечены проходы. Повнимательнее!
– За работу, товарищи.
Дядя Яша схватился за деревянные ручки, приподнял тачку. Петергоф оживет. «А я?», – на миг сжалось сердце. Подошел Шурка. В руках у него была лопата.
– Идем, – кивнул дядя Яша. Как и все, он старался не смотреть по сторонам. – У Большого каскада сегодня работаем.
И все-таки не удержался. Обернулся. Посмотрел. Ну а вдруг? Могли ведь Самсона вместе с его львом перед приходом немцев как-то закопать, спрятать? А теперь – вырыть?
Самсона не было. Был виден пустой обгорелый пьедестал.
«Оживет ли?» Города тоже умирают. И парки. И статуи. Всё, что, казалось, будет всегда. Дядя Яша не мог отвести глаз от пустого пьедестала.
– Она. Накрасила. Губы, – прошипел в спину Шурка.
Дядя Яша обернулся:
– Что? Что ты сказал?
«Разве?», – растерялся. Вспомнил: в сумраке подъезда – лицо соседки. Ее движение – как будто закурила. Но папиросы не было. Было лицо. Голубое в утреннем зимнем полумраке. А губы – синие. «А ведь правда. Накрасила… А я, дурак, не заметил». Почувствовал, как загорелось одно ухо.
– С каких пор это запрещено? – пробормотал.
– У нее муж на фронте погиб, – процедил Шурка. – А она. Уже. Красит. Губы.
Дядя Яша почувствовал, как загорелось и второе ухо.
Города умирают, и парки, и статуи. Но я-то пока еще живой.
«Что же нам теперь – не жить?!» – хотелось крикнуть вслед.
Шурка, не взглянув, прошел мимо и стал догонять группу женщин, что шагали с лопатами на плече. Торчали знаки, расставленные саперами: «Проверено. Мин нет».
– Давай сюда, – показала Шурке женщина в ватнике. Потом потянула из его рук лопату. Сунула кирку. – Будешь долбить. А вы, – обратилась к двум худеньким женщинам в ватных куртках, – выбрасывайте землю сюда.
Показала на деревянные носилки другим:
