Думая о том, Григорий вытащил из походной сумки жженое тряпье, кремень и огниво, а потом поднялся по крыльцу в дом. Здесь, из подручных средств и трута, он соорудил факел, и, воспламенив его, принялся бродить по дому, в поисках подходящего места для ночлега, не без интереса оглядывая остатки интерьера старого дома. Кромешная тьма не охотно уступала свои владения свету. Она расступалась перед человеком, открывая для его взора все новые пространства, но смежаясь за его спиной, восполняя собой области, далекие от источника огня. Григория поразил тот беспорядок, который он нашел во всех комнатах. Временами он останавливался перед какими-то завалами, обходил их там, где это было возможно, но повсюду опасливо ступал по прогнившему, покрытому мхом и глубокими трещинами полу. Под его ногами лежали куски отчасти превратившейся в труху мебели, обломки керамики, остатки жизнедеятельности животных. Нездоровая атмосфера, имевшаяся здесь, порождалась, отчасти, из-за сырости, всепроникающего отвратительного, запаха гниения какой-то органики. Пытаясь уберечь себя от смрада, прикрывая нос шелковым платком, Григорий прошел в одно из наименее темных помещений. По всей вероятности, это была некогда повалуша - общее помещение для всей семьи и приема гостей. Здесь, на одной из стен, он увидел покосившуюся раму, с обрывками художественного полотна. У самого окна, на полу был опрокинут поставец, развалившийся на части, прогнивший насквозь. Рядом с поставцом лежала бесформенная масса, не напоминавшая Григорию абсолютно ничего, бледная, покрытая плесенью. Возможно, это были старые одежды, а может быть и вовсе труп какого-то животного. Разобрать, в тусклом свете горящего факела, что это такое, молодой человек не смог. Немного постояв у истерзанного временем и промозглостью холста, он двинулся дальше.
К тому времени, когда Григорий вышел из дома, солнце уже практически зашло за горизонт. Лишь громадное рдяное пятно, на краю небосвода, освещало все вокруг тусклым, багровым светом, придавая всякой вещи затейливые очертания. Во все более распространяющихся по земле тенях, контуры тех предметов, что еще совсем недавно не привлекали к себе внимания, теперь казались неприглядными, даже жуткими. В темноте, под кронами деревьев, ныне едва были заметны контуры стен обрушившегося в минувшие десятилетия деревянного строения. Стоявший за ними сильно покосившийся вольер, был подобен гигантскому чудовищу, затаившемуся во тьме, и не казался сейчас Григорию надежным укрытием для лошади от дождей и хищников.
Предположив, что оставить кобылу под ветхим навесом, у входа в дом, было бы для него разумнее, молодой человек подвел ее к крыльцу и привязал к поддерживающей арочный козырек опоре, после чего принялся распускать подпруги. Расседлывать животное ему пришлось уже в абсолютной темноте. Небо полностью заволокло черными тучами, и князю подумалось о том, что дождь, который начнется непременно, и очень скоро, будет идти весьма продолжительное время.
Закончив свое дело, Григорий возвратился в дом. Здесь он снова прошел в то помещение, где висела готовая упасть на пол, но каким-то непонятным образом, державшаяся на стене гнилая рама с обрывками грязного, выцветшего холста. Даже сейчас, по прошествии многих десятилетий, слишком ярким среди той серости и затхлости, что была в доме повсюду, казался молодому человеку этот портрет. И пускай краски на холсте давно уже потускнели, что-то дорогое человеческому сердцу хранил он в себе, что-то, не подвластное никаким физическим законам, но вместе с тем, совершенно чуждое нынешней эпохе, эпохе правления дочери великого Петра.
- Прах к праху, - прошептал Григорий, бросив на остатки портрета короткий взор. Он вставил почти погасший факел в глубокую трещину, зиявшую в полу, сел на широкий подоконник и, укутавшись в теплую, вязанную еще его кормилицей, шерстяную шаль, прислонился к окну. Чувство, похожее на беспокойство, сопровождало его одинокое бдение в эти предполуночные часы. Молодой человек вслушивался то, как бьют по стенам от сильного ветра ветви деревьев, в раскаты грома и дробный стук по слюдяной оконнице капель начавшегося дождя. Он любил дождь. И страшился абсолютного безмолвия. Внимая звучаниям разбушевавшейся за окном, не на шутку стихии, Григорий закрыл глаза. Так, весьма долго, он просидел на подоконнике, в любой момент, готовый погрузиться в сон. Заснуть ему, впрочем, в эту ночь так и не удалось.
