Сколько ехал - столько мучился мыслью о неминуемой встрече с дочерью артиллериста. Как произнести страшное слово, глядя в глаза, наверное же, радостные, потому как вот сидит человек, который еще недавно говорил с отцом, живым, больным, раненым, да что поделаешь - война кончилась, а врачам работать еще и работать. Миновать бы станцию - и пусть колеса стучат, ничего не изменишь, рано или поздно она вычитает свое горе из похоронки. Желанный гость - кто приносит в дом радость, а он?..
Но на верхней полке лежал чемодан капитана из рыжей оленьей шкуры, гостинец, на самом же деле - отцовское прощание, а еще было слово, данное им, Гафуровым, фронтовику, теперь уже мертвому, потому дважды святое. И он подумал, что судьбе угодно испытать его мужество таким жестоким способом.
Никто не открыл дверь Рахиму, да она и не была заперта, невыразительно серая, как пятно в сумеречном свете. Он толкнул дверь, она подалась, и первое, что Гафуров увидел, была кровать, на ней - девушка, такая истощенная, что от нее остались одни глаза, а в тех глазах - ни страха, ни удивления.
"Кто вы?" - спросила.
Не было силы сказать всю правду. Притворно бодрым голосом говорил о госпитале - вылежался, теперь вот домой, в Баку, хороший город, на берегу моря. А капитан, сосед по палате, попросил гостинец завезти. Вот... симпатичный чемодан, трофейный. Раз нездоровится, то надо в больницу. Ага, отец в дом, а дом пустой, куда же это годится. Ясное дело! Соседка забегает? Мир не без добрых людей, он как раз на добрых людях и держится, как земной шар на трех китах. Где тут свет? Оно, знаете, веселее - волки по углам разбегутся. Нет, он поужинал, еще в вагоне. Жаль, посидел бы дольше, да через полчаса поезд. Выздоравливайте... Зина? Нехорошо в такие юные годы болеть, Зина! А он - Рахим, Рахим Гафуров. Ишь ты, только познакомились, а уже и прощаться.
В последний миг, на перроне, что-то удержало его. Вагоны поплыли, а он возвратился в гулкий вокзал и всю ночь просидел на скамейке, думал, а что думал - перепуталось, ни конца, ни края. Утром пришел к ней, виновато сказал:
"Н-не могу..."
Сегодня врач разрешил Зинаиде спуститься вниз. Они сидели в приемном покое. Гафуров угощал жену черешней, был разговорчив, и она понимала, что за этой разговорчивостью Рахим скрывает разочарование. Не было на свете ничего такого, чего бы она не смогла сделать ради него, а тут оказалась бессильной. Природа не вняла ее страстной мольбе.
- Знаешь, - сказал Гафуров, - какую смешную сказку прочитала мне вчера Галия? У одного царя было семь сыновей. А в этой стране существовал древний обычай: царские сыновья имели право жениться только на сестрах. Вот и разбрелись они по свету в поисках семи сестер. Ходили, ходили и возвратились ни с чем. Упал царь на колени. Смилуйся, говорит, господи, сотвори чудо, ибо захиреет мой род на веки вечные. И повелел господь быть царевичам молодыми до тех пор, пока не найдут для себя семь сестер, семь невест.
Гафуров сделал паузу, подмигнул.
- Ешь черешню, Зина. Чудо ты сотворила, семь царевичей где-то на подходе.
- Рахим...
В глазах Зинаиды блестели слезы.
4
Известие о смерти Нины ошеломило Ванжу.
В "теремке" пахло бархатцами. Оранжевые головки выглядывали из простенькой зеленоватой вазы, было их немного, но и немало, как раз в меру, природа наделила тетю Присю безошибочным чувством гармонии. Ванжа смотрел, как в вазе всплывают на поверхность пузырьки, - не столь серьезное занятие, однако на иное не было сейчас ни сил, ни желания. Пузырьки лопались, и каждый раз это причиняло ему почти физическую боль. "Вот так и человеческая жизнь. - думал он. - Как в песне: есть только миг между прошлым и будущим..."
- Ты был там?
- Был.
- А я вот... опоздал.
- Оно, может, и лучше. - Гринько сидел напротив, мельницей вертел пальцами карандаш, говорил тихо: - Елена Дмитриевна... Ты сейчас не ходи к ней. Она... Ну, одним словом, страшно глянуть.
- Т-так, - глухо сказал Ванжа. - А мы с тобой...
- Что - мы с тобой?
- Грош нам цена в базарный день, Гриня. Не уберегли девушку.
- Это ты напрасно, - нахмурился Гринько. - У нас что - были причины оберегать ее? Какие-то сигналы?
- Я видел ее за день до этого... Она смеялась. - Ванжа вздохнул. - Как всегда. И ничего не заметил. А Ярош говорит, что она была встревожена.
- Ясное дело, перед разлукой.
- И он так подумал. А еще Нина просила его верить ей. Мол, что бы ни случилось. Ты понимаешь, Гриня? Выходит, было что-то такое, чего она боялась, а Ярош не обратил внимания. Теперь бьет себя в грудь: я виноват.
- Где он?
- У Ремеза.
- А не хитрит?
- То есть?
- Виноват в большем, вот и придумал разговор с Ниной, ее тревожное состояние. Знает, что теперь не проверишь.
Ванжа налил из графина стакан нагретой солнцем воды, попробовал и скривился.
- Очеретный заладил: Ярош, Ярош - и ты вслед за ним. А доказательства? Он любил ее, понимаешь? Лю-бил!
- И на этом основании ты делаешь вывод о его непричастности?
