На все у меня ушло не больше получаса. Звеня ключами и чувствуя себя почти двойником Ирины, поскольку я была запакована в ее довольно-таки сносную одежду – белый спортивный костюм, “аляску”, кроссовки и красную лыжную шапочку, – я вышла из дома, села в ее красный “Форд”, предварительно отключив сигнализацию, и спокойно покатила в сторону вокзала. Я ласково поглаживала обтянутый черной мягкой кожей руль, думая о том, как же все-таки это символично: ведь Вик тоже бросился под “Форд”, но только белый…
Я тогда так и не поняла до конца, как же вообще могло случиться, что меня сбила машина, ведь я шла, как мне казалось, по тротуару?.."
Сергей поехал на улицу Воровского один. Шел десятый час – он явно задержался у Ромихов. Уже в машине, сунув руку в карман куртки, он удивился, когда вытащил оттуда конверт. ТОТ САМЫЙ. Ромих остался верен себе. Деньги, по его мнению, решали все. А может, он и прав? В том смысле, что ему так спокойнее?
Пошел снег. Касаясь черного, жирно блестящего асфальта, он тотчас таял… Окна многоквартирного дома, первый этаж которого занимал ресторан Храмова, светились в темноте, словно подсвеченные изнутри, разноцветные, нечаянно рассыпанные по черно-синему бархату монпансье. Чуть ниже первого этажа виднелись небольшие каменные арки полуподвальных помещений, там и находились, очевидно, склады, подсобки и прятался за толстыми стенами довольно большой бункер С внешней стороны дома, где еще совсем недавно светились большие овальные окна ресторана, было темно – вывеска не горела. На двери висел замок.
Та же самая картина наблюдалась и со стороны двора: на трех металлических дверях, ведущих в подсобные помещения и подвалы, тоже висели замки Сергей пытался войти в какой-нибудь жилой подъезд, чтобы там, внутри, найти двери, ведущие в подвалы, но все подъезды были оснащены кодовыми замками Чтобы не тратить время впустую, он решил позвонить Севостьянову и узнать коды. Николай или кто-нибудь из его людей обязательно должны знать их Позвонив из ближайшего автомата, он услышал голос Николая и хотел было сказать ему, где находится и по какому поводу звонит, как почувствовал резкую боль в спине… Он повернулся, но в эту секунду прозвучал сухой щелчок, второй. И Сергей упал…
– Илья, может, нам уехать и все забыть? Илюша, посмотри на меня… Ты не сможешь меня больше любить. Никогда. Я умерла. Еще там, в клетке, вместе с Милой. И то, что я двигаюсь, хожу и разговариваю – еще ни о чем, слышишь, ни о чем не говорит… Мы должны расстаться…
Она лежала в его объятиях и говорила все это, ничего не видя от слез, совершенно бесчувственная, как будто у нее вместо крови в жилах был новокаин, а сердце остановилось за ненадобностью… Она не видела смысла жить дальше. Даже после того, как, собрав последние силы, она расправится с этими уродами, в ее жизни мало что изменится. Она никогда, никогда уже не станет прежней Бертой Ромих – изнеженным цветком, не знающим внешних потрясений. И никогда не сможет подпустить к себе мужчину, мужа, Илью. И никакие психиатры здесь не помогут…
– Сделай мне укол, большую дозу, пусть я умру… Мне все равно…
А он молчал и лишь еще крепче прижимал ее к себе. Он не находил слов, чтобы выразить ей переполнявшее его чувство жалости. Да, она, безусловно, была права, когда говорила о том, что они должны расстаться. Но не навсегда, а на время, чтобы каждый разобрался в себе, в своих чувствах и решил, сможет он жить без другого или нет. А с другой стороны, он не представлял себе, что после всего, что с ними произошло, он сможет расстаться с Бертой, позволит ей уехать куда-нибудь без него…
Кроме того, у них уже дважды были ее родители, которые ни о чем не догадывались и навещали Берту, считая, что она гриппует. Илья и предположить не мог, что скажет ему тесть, если только узнает о случившемся. Об этом было страшно даже подумать.
– Ты должна перебороть себя, нельзя же все время жить на уколах… – Он поцеловал ее и укрыл плотнее одеялом. – Закрой глаза и постарайся ни о чем не думать. Я понимаю, конечно, что это трудно, но, если ты хочешь выздороветь, тебе придется поработать над собой. Ты права – тебе никто не поможет, никакие врачи, никакие психиатры, если ты сама не поможешь себе…
И, на его счастье, она уснула. Неожиданно, словно и не она только что произносила эти горькие слова о расставании, о невозможности жить дальше…
Илья встал, вышел из спальни и запер ее. Затем оделся, взял из кармана пальто Берты пистолет и, прихватив измятый листок с записанными на нем адресами и телефонами, вышел из дома.
Из автомата он позвонил Алиеву. Затем Фрумонову, Дубникову и Белоглазову. Они все были дома.
Севостьянов на кухне ел щи и смотрел телевизор. Катя возле окна гладила белье.
– Щи очень вкусные… Катя, не молчи, мне и без того тошно… Я подключил всех, мы ищем Наташу… Сережа Малько был у Марка, но он тоже не знает, где она… Я понимаю, как тебе тяжело, но Журавлев мертв и уже никогда не сможет нам ничего рассказать…
– А если он из страха, что она все расскажет кому-нибудь, убил ее? Скажи, такое может быть? Может?
