Когда стало смеркаться, солдат вернулся на берег. Он думал, что женщина ушла, – чего ей тут делать с ними? Но оказалось – они сидят с бомжом у костра, о чем-то мирно беседуют. Чтобы не мешать им, солдат присел на обрыве в сторонке, вглядываясь в затянутое вечерней дымкой заречье. Там, между луговых кустарников, уже поднимался туман, неровными клочьями плыл – расплывался вдоль над рекой, сливался с притуманенной лесной далью. Когда еще потемнело, мужчина и женщина поднялись и ушли куда-то вверх, под сосны. Выждав немного, солдат спустился с обрыва к костру, подложил топлива и сел на свое обычное место – лицом к реке, прислушиваясь к явным и кажущимся звукам из леса. Сперва слышался отдаленный говор, потом вроде вскрик, заставивший его насторожиться. Но потом раздался беззаботный смех женщины. Что бы все это значило? – озабоченно раздумывал солдат, теряясь в догадках. Но лишь в догадках. Самому в таком положении оказываться не приходилось, а из мужских разговоров можно было предположить всякое.
Возле костерка он и задремал – как обычно, положив голову на колени, и проснулся оттого, что кто-то оказался рядом. Это была женщина, и ее голос звучал в тишине с пугающей ласковостью.
– Бедненький, скорчился, как сиротка, – говорила женщина, опускаясь на землю рядом. Ее легкая рука легла на его плечо, лицо близко приблизилось к его лицу, и он ощутил незнакомое ее дыхание. – Наверно, озяб?
– Да нет, ничего, – тихо ответил он неожиданно для себя – доверчиво.
– Ты же такой молоденький... Хочешь, я тебя погрею?
Солдат вздрогнул от настойчивого прикосновения ее рук, попытался отодвинуться. Похоже, испугался и уже готов был возненавидеть себя за этот свой испуг. Но что-то протестующе колючее поднялось в нем изнутри, и он сказал:
– Не нагрелись... там?
Женщина тихонько засмеялась.
– Нагреешься с вами. Один старый, другой малый.
– Ну и пусть, – сказал он. – Зачем же тогда вяжешься?
– Отощали, видать. На лягушках, – после паузы вздохнула женщина и четко произнесла с сожалением: – Что ж!
Потом, отстранившись, свернула цигарку с «травкой», прикурила от тлеющего прутика и встала.
– Светает. Пойду. На Украину в какую сторону? Туда? – махнула она рукой.
– Ну, – рассеянно отозвался он.
– Я тут заплутала маленько, давно не ходила. Другие дела были!
Он вдруг вспомнил поразивший его вчера рассказ.
– А киллер?
– Что? Ах, киллер! – и рассмеялась, легко, искренне. – А вы и поверили?.. Чепуха все. Это – по пьянке...
Не прощаясь, она быстро пошла вдоль речки к камышовой затоке, потом остановилась, и в утренней тишине свежо прозвучал ее удалявшийся голос:
– Наврала я вам. Так что – всерьез не принимайте.
Солдат сначала поднялся, вглядываясь в ее отдаляющуюся фигуру, затем опустился в растерянности. И когда спустя полчаса с обрыва к нему спрыгнул бомж, сказал только:
– Ушла.
– Пусть идет, – беззаботно ответил бомж. – На Украине наркота дешевле.
Солдат не стал ему ни о чем рассказывать, ни тем более спрашивать. Он не все понимал. Но и того, что понял, с него хватило.
На несколько дней их наибольшей заботой стали лягушки.
С раннего утра бомж отправлялся на недалекое болото; солдат тем временем подкладывал в костерок дров, чтоб дольше горело, и лез на обрыв. Поблизости в бору он уже подобрал все, что могло гореть, за сушняком надо было идти подальше. Издалека тащить дрова к речке становилось труднее, несколько раз в пути солдат отдыхал, взмокнув в своем истрепанном бушлате. Бушлата он не снимал, как никогда не снимал своей телогрейки бомж. Все мое ношу с собой, сказал тот однажды, когда солдат заметил, что стало жарко и не мешало бы раздеться. Но бомж, пожалуй, был прав, если учесть его опыт проживания в зоне, который солдат лишь начал осваивать.
О политике они почти не разговаривали, будто политика их не касалась. Похоже, в зоне они вышли из-под влияния политики, как и власти в целом, и подчинялись единственно не менее строгим законам природы. Законам выживания. Лишь однажды утром, встав, чтобы сменить солдата возле костерка, бомж сказал будто в продолжение прежнего разговора или, может, чего-то увиденного во сне:
– Знаешь, солдат, вообще-то я за коммунизм. На черта мне этот капитализм!
– Наверно, потому, что капиталов нет?
– Нет, не потому. При коммунизме меня, наверно, давно бы в тюрьму посадили. А тут, пока кого не убьешь, не посадят.
– А вам что, в тюрьму хочется?
– Не то чтобы хотелось. Но в тюрьме, если разобраться, рай. Особенно зимой. Тепло, кормят, компания какая-то... Одно плохо – летом на волю не отпускают. А я волю люблю. Просто дивлюсь порой, как я стерпел двадцать лет армейской каторги. Удивительно! Правда, там была техника. Вот техники не хватает мне.
– Зато здесь свобода.
